Чтение онлайн

Согласно старой традиции, ровно в 12 часов дня, пушечный выстрел с Петропавловской крепости извещал население Петербурга о наступлении полудня. Я поднялся на крепостную стену к тому месту, где стояла эта пушка, и оттуда насладился в первый раз тою чудной картиной, которая открывалась на широкую Неву с крепостных валов, расположенной на острове, Петропавловской крепости. Это было 5 июня 1923 года, в ясный и прохладный летний день. Панорама, открывавшаяся моим глазам, представляла собой один из самых прекрасных городских видов, существующих в мире. Как раз напротив длиннейшая набережная с рядом дворцов, направо вдали античное здание биржи с тонкими линиями Дворцового моста, слева Троицкий мост, а перед глазами широкая синяя лента Невы. Я помню хорошо, что на громадном доступном глазам водном пространстве имелась только одна единственная лодка. Кроме нее на воде не было ничего. Это внушительно свидетельствовало о тогдашнем положении Петербурга.

Сам Петербург, основанный в 1703 году, один из самых красивых городов в Европе, производил впечатление спящего гиганта. В противовес чрезвычайно оживленной и кишащей людьми Москве, Петербург был мертвым городом. Я имел в моем распоряжении автомобиль и изъездил город по всем направлениям. Я поехал в Крестовский парк и на Стрелку, далеко выдающуюся в Финский залив. Всюду тихое раздумье и сон. Чудные парки прекрасно сохранены, но несколько одичали, и в этом одичании может быть было еще больше привлекательности, чем прежде.

Я выехал также в Детское Село (прежде Царское Село) в русский Версаль — и осмотрел прекрасный Екатерининский дворец и парк. Дворец был в прекрасном состоянии и находился под тщательной охраной, все было нетронуто и дышало еще изысканным вкусом 18-го века. Оттуда я пешком через парк пошел в Павловск. Парк также был нетронут, но город был в худшем состоянии, чем прежде.

Во время моего пребывания в Петербурге я воспользовался случаем осмотреть Эрмитаж под руководством его директора С. Н. Тройницкого. Работа, совершенная в Эрмитаже в течение пяти кратких лет после революции, была поистине изумительна. Несмотря на скудные средства, находившиеся в распоряжении Эрмитажа, дирекция Эрмитажа не только провела в некоторых частях самого Эрмитажа новую перегруппировку выставленных предметов искусства с новых точек зрения, но кроме того превратила прилежащий к Эрмитажу Зимний Дворец некоторым образом в музей. Торжественные залы и исторические помещения Зимнего Дворца продолжали существовать, как таковые, но в то же время многие другие комнаты, граничащие с Эрмитажем и соединенные с ним путем закрытой галереи, нашли применение в качестве новых зал для выставки картин. Эти новые залы, в коих кроме картин была помещена и изысканная мебель соответственного времени, представляли собой привлекательную картину.

Я подверг особенно внимательному осмотру недоступное еще тогда для публики выдающееся собрание драгоценных золотых табакерок 18-го века, украшенных часто бриллиантами.

Я осматривал также и «Русский Музей» (бывший музей Александра III) и там также должен был констатировать надлежащее понимание и чрезвычайную добросовестность работы.

Когда я уехал из Петербурга 2 марта 1919 года, я оставил мою квартиру на попечении моей умершей впоследствии сестры и ее мужа. Квартира моя была скромна и мала, но я коллекционировал предметы искусства в течение многих лет и в моей квартире имелось старинное серебро, фарфор, старинная медь, старинные ткани, слоновая кость, ковры и картины. Предметы эти в большинстве были объектами русского искусства, за исключением серебра, среди которого у меня имелось несколько избранных предметов германского серебра 16 и 17 века. Я тщательно упаковал наиболее ценные мои книги и предметы искусства в два больших ящика, каковые и оставил в квартире. Так как я уехал из России по служебному поручению, то квартира моя получила охранное свидетельство и не подлежала какой бы то ни было конфискации.

Летом 1919 года моя сестра и ее муж однако были вынуждены уехать из моей квартиры и оставить Петербург, так как нужда в жизненных припасах стала совершенно невыносимой. Так как я был в отсутствии, то квартира моя осталась безо всякого попечения. Дворник дома сообщил об этом местному совету, а совет стал на ту точку зрения, что я являюсь буржуем, удравшим за границу, хотя ему официально было известно, что я отправился за границу по служебному поручению. Брат мой, проживавший еще в Петербурге, прилагал все старания, чтобы предотвратить конфискацию квартиры, но ничего добиться не мог. Все без исключения предметы искусства, ковры, картины и названные оба ящика были вынесены из квартиры и предоставлены в распоряжение совета, между тем как мебель осталась в квартире. Сама квартира была предоставлена в пользование трем различным жильцам.

Когда я приехал в Петербурга летом 1923 года, я прекрасно знал, что моя квартира конфискована и что я там более ничего не найду. Все же я не мог подавить в себе желания вновь увидеть квартиру, в которой прожил много лет, и поэтому отправился на автомобиле на Васильевский остров, где находилась моя прежняя квартира. Весь Васильевский остров, в особенности же его более отдаленные улицы, производили еще более печальное впечатление, чем центр города. Я подъехал к дому на автомобиле, что само по себе уже было событием в этой тихой улице.

Перед домом стоял дворник, который был главным подстрекателем конфискации моей квартиры. Я подошел к нему с прямым вопросом:

— Вы узнаете меня?

Дворник, который был глубоко убежден, что я либо удрал, либо просто исчез с лица земли, думал, что перед ним стоит привидение. Он побледнел и сказал:

— Да, конечно, ведь вы же гражданин Л.

За мною мой шоффер, крепкого сложения матрос, сказал:

— Я шоффер с Монетного Двора, а это наш начальник.

Дворник съежился и сказал:

— В вашей квартире живет теперь матрос. Я вовсе не виноват, что вашу квартиру отняли. Я вовсе не говорил, что вы удрали или скрылись.

Я ответил ему сухо:

— Это теперь не важно. С кем мне нужно говорить?

Он указал мне квартиру, в коей помещался домовой комитет и исчез бесследно. В домовом комитете я встретил двух мужчин, которые иронически меня выслушали и только чрезвычайно неохотно согласились проводить меня в мою бывшую квартиру.

Мы вчетвером поднялись по черной лестнице в квартиру и постучали. Нас приняла женщина и я заявил ей, что являюсь бывшим владельцем этой квартиры и желаю говорить с ее мужем. После нескольких минут появился крепкий высокий человек и между нами произошел следующий разговор:

— Чего вы хотите?

— Я бывший владелец этой квартиры.

— А я нынешний владелец этой квартиры. Я прежде был матросом, а теперь изучаю право. Пожалуйте-ка в мою комнату, я вам покажу, кто тут владелец.

Затем он поискал в столе, нашел бумагу и ткнул мне ее в лицо.

— Вы поздновато пришли. Немного слишком поздно, на целый год опоздали. Я уже в мае 1922 года зарегистрован, как законный владелец этой квартиры и всей находящейся в ней мебели. Вот вам. Что же вы, собственно, хотите? Кто вы такой?

Я вынул из кармана мое удостоверение и показал ему, какую должность я занимаю. Матрос стал мягче.

— Прекрасно. Ну пожалуйста. Вы видите, как дело обстоит. Если хотите, я вам охотно разрешу осмотреть квартиру.

Я смотрел вокруг себя в кабинете, мебель была еще прежняя, но в страшном состоянии. Я бы ее не взял, если бы мне ее подарили. Другой жилец жил в соседней комнате, которая была почти совершенно пустой: в комнате стояла только железная кровать и столь. Мебель, прежде находившуюся в этой комнате, увез с собой прежний жилец. Вдруг взгляд мой упал на высокую полку с книгами. Я видел, что она сплошь заполнена моей юридической библиотекой и спросил его: