Чтение онлайн

Д. быстро нашелся и ответил:

— Письмо, которое вы видите здесь на столе, есть частное письмо моему другу И. И. Шлейферу.

Я: — Почему же вы тогда его адресуете на имя начальника валютного управления?

Д: — Дабы письмо вернее прибыло. Я посылаю его через полпредство, дипломатической почтой.

После этого Д. встал, пронизывающе на меня посмотрел и вдруг сказал:

— Впрочем, вы вчера вечером спросили тов. Ф., не являюсь ли я агентом ГПУ, неправда ли?

— Это верно, — протянул я медленно, ибо я не мог придти в себя от мысли, что Ф. в такой степени мог нарушить мое доверие.

Д: — Я вам хотел только сказать, что я не состою на службе Ч.К. или ГПУ. Я только член коммунистической партии. Я вовсе не послан для того, чтобы надзирать и следить за вами. Я приехал сюда для того, чтобы вам помочь и от вас кое-чему научиться. Конечно, если бы вы в вашей деятельности предприняли что-нибудь, что противоречило бы интересам советского правительства или коммунистической партии, то я, конечно, счел бы своим коммунистическим долгом донести на вас. Но я повторяю, я только член комиссии, больше ничего.

Я: — Можете ли вы показать мне письмо, которое вы адресовали на имя начальника валютного управления Шлейфера и которое вы теперь называете частным письмом?

Д: — Нет, к этому я не обязан. Я вам могу только повторить еще раз, что это частное письмо. Ведь в конце концов, имею же я право писать частные письма, но моему усмотрению.

Между тем вошел в комнату тов. Ф. и приветствовал нас любезной улыбкой. Я посмотрел на Ф. и спросил его:

— Скажите, тов. Ф., знали ли вы, что мой вчерашний разговор с вами был только конфиденциальным обменом мыслей и во всяком случае не был предназначен к тому, чтобы вы передали его содержание товарищу Д.?

Ф: — Нет, вы мне не заявили определенно, что я об этом должен молчать.

Я: — Я не сомневаюсь, конечно, в том, что для вас было вполне ясно, что тот вопрос, который я вам поставил, был совершенно конфиденциален. Я уже потому не сомневаюсь в том, что вы прежде состояли присяжным поверенным и что в виду этого я мог рассчитывать на особую дискретность с вашей стороны. Как бы то ни было, если вы уже нашли необходимым сообщить тов. Д. о моем вопросе, то почему же вы ему одновременно не передали ваш ответь?

Бледный и взволнованный Д. спросил:

— А что же он обо мне сказал?

Я: — Ф. ответил мне на мой вопрос: «что ж, все может быть. Это, конечно, не исключено». А теперь я вас оставляю вдвоем. Вы можете объясниться друг с другом.

Этим закончился наш разговор. После обеда я встретил Ф. одного и сказал ему:

— Имейте в виду. Я вас знаю уже 12 лет, устроил вам служебную командировку заграницу и во всяком случае никогда не сделал вам ничего худого. Я никак не могу понять, почему вы передали Д. мой конфиденциальный разговор с вами. Очевидно только потому, чтобы выслужиться перед этим молодчиком. Другой причины я не вижу. Во всяком случае, вы злоупотребили моим доверием. Чтобы избегнуть дальнейших недоразумений, прошу вас отныне сноситься со мной только по деловым вопросам. Забудьте, что мы когда-то были хорошими знакомыми.

Дальнейшие мои отношения с обоими членами комиссии протекали в корректных и холодных формах. Я уже никогда более не ставил никому из них конфиденциальных вопросов и в моих отношениях с ними не выходил более за пределы чисто деловых вопросов. Я избегал поскольку возможно всякого частного сближения с ними.

Комиссия провела несколько месяцев в Голландии, между тем как я с ювелиром К. отправился во Францию. После моего возвращения в Голландию владелец голландской фирмы пригласил весь состав комиссии на обед. Осуществление договора производилось успешно, в деловых отношениях с голландской фирмой не имелось никаких трений, и я поэтому принял его приглашение от имени комиссии. Мы выехали в Вассенар, местечко около Амстердама, и там состоялся обед.

После обеда Д. рассказывал о советской России, рисовал советские условия в самых розовых красках, объявил Голландию самой реакционной, самой смехотворной провинцией в мире и сообщил несколько эпизодов из своей жизни, из которых я хочу передать здесь лишь один:

— Однажды — это было в 1920 г. в Смоленске — во время военного коммунизма, когда торговля вообще, а в особенности торговля жизненными припасами, была строжайше запрещена, в один прекрасный день арестовали старого еврея, торговавшего хлебом. В качестве спекулянта, его предали суду и надлежало приговорить его к расстрелу. Я был одним из судей. Случайно и дочь этого еврея оказалась членом суда и, представьте себе, она отказалась подписывать смертный приговор своему отцу. Я, как мог, уговаривал ее, но безуспешно. Тогда я силой заставил ее подписать судебный приговор. Конечно, старика расстреляли.

Владелец голландской фирмы спросил его совершенно растерянный:

— Помилуйте, что же вы и собственного отца расстреляли бы за это?

Д. спокойно ответил: — Конечно.

Голландец: — Скажите пожалуйста, могут ли люди торговать сегодня в России жизненными припасами или хлебом?

Д: — Да.

Голл.: — Наказываются ли они ныне за это?

Д: — Нет.

Голл.: — Значит, вы расстреляли человека за простую торговлю хлебом, которая ныне в России является разрешенной. Что же, и этим вы еще хвалитесь? Ну, знаете, тогда я предпочитаю жить в этой провинции, чем в вашем раю.

Разговор после этого рассказа, конечно, больше не клеился. Молча и в раздумьи мы вернулись в Амстердам. Я скоро после этого поехал в Лондон, между тем как всем другим членам комиссии было отказано в английской въездной визе. В Лондоне я явился к заместителю председателя торговой делегации, тов. Ф. Я. Рабиновичу. Я предъявил ему мои мандаты и заявил, что у меня имеются различные задания, между прочим поручение составить подробную опись хранящихся в торговой делегации в Лондоне драгоценных камней и жемчуга, дабы таковые могли быть после составления описи возвращены в Москву, с целью продажи в общей массе.

Я заявил ему, что приехал один, так как оба члена моей комиссии, а равно ювелиры, не получили английской визы.

— Но ведь один член вашей комиссии уже здесь, — ответил Рабинович.

Я был этому чрезвычайно удивлен и сказал ему:

— Поскольку я знаю, моя комиссия имеет только двух членов, каковые оба остались в Голландии. Третьего члена комиссии я не знаю, а я то уж наверное должен был бы это знать, ибо я председатель комиссии.

Торговый представитель нажал кнопку и просил принести ему соответствующий мандат.

Мандат был подписан Шлейфером и гласил, что «тов. Браун является членом комиссии по реализации государственных ценностей. Свои инструкции тов. Браун имеет получить от члена комиссии тов. Д.».

Тов. Браун уже прибыл в Лондон и представился мне на другое утро. Я в нем узнал человека, с коим уже познакомился в Гохране в Москве под другим именем. Из текста этого «совершенно секретного» мандата, который несомненно не подлежал доведению до моего сведения, было ясно, что тов. Браун должен был получить свои инструкции не от меня — председателя комиссии, а от тов. Д., являющегося лишь членом комиссии. Теперь, наконец, роль, которую играл в моей комиссии тов. Д., стала совершенно ясна. Секретный мандат имел лишь целью, чтобы тов. Браун оказывал мне в Лондоне ту же «помощь», какую мне оказывал тов. Д. в Голландии.