Чтение онлайн

Во время моего последнего пребывания в Москве я проживал более трех месяцев в гостиннице «Савой», одной из немногих гостинниц, предназначенных для приема иностранцев. Все гостинницы, предназначенные для иностранцев, находятся в ведении Бюробина, который представляет собой особый отдел при народном комиссариате иностранных дел. Состав служащих гостинницы Савой, так же как и всех других гостинниц Бюробина, одновременно находится также на службе у ГПУ и, кроме своих прочих служебных функций, должен осуществлять и политический и полицейский надзор за жильцами гостинницы.

Для жильца, проживающего в гостиннице Савой, гостинница представляется просто стеклянной клеткой. Час, когда жилец гостинницы ушел из дому, когда он вернулся, Когда он принял посетителей, как долго посетители у него находились и кто именно были эти посетители, все это точно отмечается. Надзор производится подчас в такой неловкой форме, что он прямо бросается в глаза. Бывает, например, что возвращаешься поздно ночью домой, усталый поднимаешься на лестницу, так как лифт уже не действует, сонный направляешься через полутемный корридор в свою комнату, и вдруг натыкаешься на «парикмахера» в белом кителе, плохо скрывающегося за колоннами. Конечно, невольно вздрагиваешь, потому что никто не ожидает в это время встретить парикмахера в белом кителе. Что же оказывается? Этот милый человек только хотел знать, направляется ли поздно возвращающийся домой жилец в свою собственную комнату или в чужую, а если в чужую, то в какую именно.

Однажды я стоял после обеда в вестибюле гостинницы и разговаривал в течении нескольких минут со знакомым мне господином. Как только он со мной простился и за ним заперлась выходная дверь, швейцар подошел ко мне и осклабившись спросил:

— Скажите пожалуйста, кто собственно тот гражданин, с которым вы только что разговаривали? Какой симпатичный человек! Я его часто здесь вижу, только не знаю, кто он такой.

Я, конечно, в первый момент имел желание соответственно ответить на эту наглость. Но я вспомнил, что нахожусь в гостиннице Савой в Москве и что отказ в ответе на этот вопрос причинил бы как мне, так и моему знакомому бесцельную неприятность. Ибо, в случае моего отказа, немедленно был бы приведен в действие весь сложный аппарат сыска, чтобы установить личность «симпатичного» гражданина. В виду этого я дал швейцару поневоле нужную ему справку.

То, что все телефонные разговоры подслушиваются, это несомненный факт. Весьма часто слышишь совершенно ясно, как включается в телефон подслушивающий. Поэтому совершенно естественно, что жилец, телефонирующий в город из комнаты гостинницы Савой, начинает свой телефонный разговор словами: — Алло, я говорю из гостинницы Савой! Собеседник тогда знает в чем дело, он знает, что разговор подслушивается и ведет себя соответственно.

Однажды, когда я еще жил в гостиннице «Париж», я заметил, что мой большой сундук открывается и закрывается с большим трудом. Мне пришлось промучиться с ключами почти четверть часа, пока не удалось открыть сундук. Замок был раньше совершенно исправен и поэтому было ясно, что была сделана кем-то попытка открыть сундук другими ключами. Я рассказал об этом знакомому, занимающему довольно важный пост в народном комиссариате внутренних дел (Наркомвнудел). Он ответил мне улыбаясь:

— Бросьте, чего вам волноваться по этому поводу? Ну, конечно, пытались открывать ваш сундук. Но ведь главное то дело в том, что у вас ничего не украдено. Вы что же, установили, что чего-нибудь не хватает?

— Нет.

— Видите ли. Вы и не должны удивляться, если ваш письменный стол и ваши шкафы тоже когда либо начнут плохо закрываться. Ведь при наших условиях совершенно естественно, что переписка и вещи иностранцев обыскиваются незаметным путем. Но вы спокойно можете оставлять лежать деньги в письменном вашем столе. Безусловно ничего не пропадет. Впрочем, я вам советую, вы пожалуйста не уничтожайте всех писем, которые вы получаете, а то знаете, как будто-бы странно, когда ничего не находишь в письменном столе. Ну оставьте там что-ли, как будто бы нечаянно, какое нибудь безвредное письмо от вашего отца, от вашей матери или от вашей жены.

Опытный человек с этим, конечно, считается, избегает по возможности вести записные книжки и дневники, главным же образом воздерживается от записи адресов и телефонных номеров.

Память мало по малу прекрасно привыкает к наиточнейшему удержанию адресов и телефонных номеров. Последнее производится по той весьма понятной причине, чтобы не вовлекать третьих лиц, когда случайно придешь в нежелательное близкое соприкосновение с ГПУ.

Во время моего проживания в Москве мне было конфиденциально сообщено, что во многих комнатах гостинницы «Савой» имеются особые микрофоны, т. е. аппараты для подслушивания разговоров, скрытые в вентиляторах или за шкафами, которые дают возможность слышать каждый ведущийся в данной комнате разговор. Я не мог установить присутствия в моей комнате подобного аппарата, но считаю это сообщение весьма вероятным.

При этих условиях, конечно, не приходится удивляться, что жильцы «Савой» лишь редко принимают посетителей у себя в гостиннице, а предпочитают встречаться у частных лиц или в нейтральном месте, если необходимо видеть кого-либо, не будучи замеченным. Весьма распространенным является способ встречи в театре, где берут места находящиеся рядом.

То, что переписка выдающихся беспартийных лиц перлюстрируется, т. е. открывается и читается соответствующими органами, это не подлежит никакому сомнению. Для меня было ясно, что адресованная мне корреспонденция, а по возможности также и исходящая от меня, прочитывалась. Мои письма были весьма коротки и не содержали никаких личных впечатлений о советской России, о Москве, о том, что меня окружало и т. д. Но, как оказалось впоследствии, и переписка моей жены усердно прочитывалась. Когда я через некоторое время в Берлине имел возможность говорить с полномочным представителем С. С. С. Р. Крестинским и при этом указал ему на то, что мое желание иметь служебное местопребывание в Берлине объясняется отчасти и тем, что жена моя немка и не понимает по-русски, то Крестинский мне ответил:

— Незнание русского языка не является решающим. Если бы ваша жена имела желание принимать участие в нашей немецкой культурной работе (т. е. в социальной работе среди немецких коммунистов в Москве), то ей не приходилось бы писать своей матери в Шарлоттенбург письма полные отчаяния и тоски.

Это было явным доказательством, что и письма моей жены, не содержащие ни малейшей критики о Москве, открывались и читались и что содержание таковых уже попало в то «дело», которое велось обо мне.

Как уже указано, мое положение по службе в валютном управлении с самого начала оказалось весьма затруднительным. То обстоятельство, что я добровольно, по причинам казавшимся мне тогда целесообразными, отказался от звания начальника валютного управления, оказалось тактической ошибкой. Она отняла у меня единственную действительную опору, которая имелась бы за мною вследствие самого звания и создаваемого благодаря ему формальному престижу власти.

Мой коллега, тов. Шлейфер, который до моего прибытия в Москву фактически исполнял обязанности начальника валютного управления, уже с первых дней подходил ко мне с плохо скрываемым недоброжелательством. Уже во время первых переговоров, когда мы распределили между собой отдельные функции, он мне сказал совершенно откровенно:

Эго весьма правильно, что вы отклонили должность начальника валютного управления. С моей точки зрения, было ошибкою со стороны Сокольникова, что он вам сразу предложил эту должность. Вполне возможно, что у вас имеются соответственный знания и подготовка, но вы сначала должны освоиться с нашими условиями, а прежде всего вы должны заслужить наше политическое доверие. Я являюсь начальником валютного управления и я добровольно не уступил бы этой должности вам. Вы можете быть вполне уверены, что если бы вы не были настолько умны, чтобы самому отказаться от должности начальника валютного управления, то вы бы у нас тут не продержались и семи дней.

Шлейфер — человек интеллигентный, но беспардонный карьерист — был до ноябрьской революции партийным социал-демократом и только впоследствии вступил в коммунистическую партию. Он несомненно был убежденным членом партии, но был слепым фанатиком и делал, сознательно или бессознательно, все то, что мог, чтобы заставить коммунистов забыть его социал-демократическое прошлое. Он поэтому всегда был «plus royaliste, que le roi». Поэтому он гораздо чаще швырял вокруг себя громкими партийными лозунгами, чем это делали старые большевики, которые не нуждались в таком подчеркивании своей партийной правоверности.