Чтение онлайн

– А так разве не бывает?

– Не знаю. Но у нас так никогда до этого не было.

– И куда же она транзитом шла, кому?

– В разные места, сейчас уж даже не помню все. А скажем, последний раз, недавно совсем, на трикотажную фабрику нашу, Министерства местной промышленности. Сразу вся партия.

– А откуда эта пряжа к вам поступает?

– Из самых разных мест. Даже из Москвы.

– Ого! Ближний путь.

– Из Москвы больше всего. По восемь тонн, по десять. А из других мест обычно по три-четыре тонны, больше не бывает.

– И вы сразу стали план выполнять?

– Конечно. Даже перевыполнять. И сейчас так, при Георгии Ивановиче. Премии за это получаем. При нашей зарплате это, знаете, как всем важно? Ведь каждый раз несешь эту зарплату, как воробья в руке: вот-вот улетит.

Лида улыбается. Хорошая у нее улыбка, честное слово.

– А Леша вам не помо... гает?
– я чуть не говорю "помогал".

– Ой, он мне раньше все время деньги совал. Я его спрашиваю: "Откуда они у тебя?" - "В карты, говорит, выиграл". Ну, и я не брала. Это нечестные деньги.

– Скажите, Лида, - снова спрашиваю я, - а вы такого Лешиного приятеля не знаете, Николая? Фамилия его Совко.

Кличку "Чума" Лида, конечно, не знает.

– Николай?
– переспрашивает она.
– Совко? Вот фамилию эту я как будто слышала. От Леши, наверное. А может быть, и не от Леши. Не помню.

– Ну, а Славку вы знаете?
– вдруг спрашиваю я, сам еще не представляя, зачем мне этот Славка нужен.
– С Лешей грузчиком у вас в магазине работал. Длинный такой, как я, - и невольно улыбаюсь.
– Меня даже с ним Пелагея Яковлевна в первый момент спутала, когда я пришел.

Но Лида сердито хмурится и поджимает пухлые губы.

– Знаю, знаю, - говорит она.
– Как не знать.

– Он по-прежнему у вас в магазине работает?

– Нигде он, по-моему, не работает. Со всякой шпаной по набережной шляется, вот его работа, балды.

И вдруг я вспоминаю вчерашнюю вечернюю набережную и внезапно окруживших меня там парней. Среди них был один длинный, вроде меня. Жаль, больше ничего невозможно было разобрать в темноте. Может, это и был Славка?

Лида вдруг слабо улыбается.

– Он и правда такой длинный, как вы. Только вы светлый, а он черный. И глаза у него стали злые, смотреть страшно.

– Он с Лешей до сих пор дружит?

– Кто их теперь знает, - вздыхает Лида.
– Вы лучше у Зины спросите. Мы с мамой Лешу давно не видели. Я вам Зинин телефон дам. Мы ведь с ней подруги. Через меня и Леша с ней познакомился. Так мы с мамой надеялись. Но ничего у них пока не выходит, никакой совместной жизни. Так...

Она машет рукой и вздыхает. У нее самой тоже не задалась жизнь. Вот развелась. Кто же ее бросил, такую славную? Или она сама бросила? Впрочем, все еще у нее впереди. Кто сейчас не разводится. Подумаешь, двадцать четыре года ей только.

– Пишите, - предлагает мне Лида и диктует номер телефона.

Я записываю. И не поворачивается у меня язык сообщить ей о гибели Лехи, ну никак не поворачивается. Но и скрывать это невозможно, когда-нибудь она должна будет об этом все равно узнать.

А Лида вдруг тихо говорит:

– Слава мой муж бывший.

Это так неожиданно, что я не в силах скрыть изумления.

– Вы думаете, он всегда такой был?
– страдальчески улыбается Лида.
– Он мастером был по телевизорам, в ателье. Его споили. Дружки всякие, клиенты. Никто с пустыми руками к нему не приходил. Никто не верил, что он и так все хорошо сделает. А у него были такие руки...
– Она закусывает губу и умолкает.

А я не знаю, что ей сказать. Утешать тут глупо, соглашаться тоже глупо. И жалко мне эту славную женщину ужасно.

– Тогда я решила уйти от него, - продолжает Лида, глядя перед собой в пустоту, и на глазах у нее медленно наворачиваются слезы.
– Я думала: а что, если появится ребенок от пьяницы? Искалеченный ребенок. Ужас-то какой. Мне рассказывали, что так бывает. Он, вы бы знали, что я пережила, что только передумала. И все-таки решила уйти. Жить надо по-человечески или уж... совсем не жить. Мы оба плакали. И Слава тоже. Он сказал, что будет лечиться, а потом вернется ко мне. Вот уже скоро два года, в апреле... Не надо мне его ждать больше... видно, не надо... Бесполезно...

Она словно уговаривает себя, а из глаз текут слезы. И помочь тут, главное, нечем. Никто тут не может помочь.

– ...И Зине я про Лешу сказала, что пьет он, что... А она на меня, дурочка, обиделась, - глядя уже в пол, говорит Лида.
– Как, мол, я могу так про брата говорить. А как же иначе? Ей судьбу свою строить надо. Я вот никогда раньше не задумывалась, зачем я живу, для чего, для кого? Для себя? А что мне нужно, веселье разве? Нет, мне не веселье, мне счастье нужно.

Лида вздыхает и смахивает слезы. Она кажется мне сейчас совсем другой, чем в первый момент нашей встречи. Черты ее лица обострились, и румянец на щеках уже не такой яркий, и губы стали тверже, резче обозначились, и в глазах сейчас боль стоит.

– А он не вернется, - грустно заключает Лида.
– Все равно не вернется. Ему его дружки дороже... А-а, я вспомнила! Это от него я слышала про того Николая, про Совко. Слава им все восхищался.

– Чем же он восхищался?

– Ну, всем. Никого, мол, этот Николай не боится, делает что хочет. А вот его все боятся. А как-то даже признался, что и он этого Николая боится. И что в милиции у него... Ну, в общем, знакомые есть. Поэтому он ничего и не боится. Вот Слава этим всем и восхищался.

– Но все-таки, Лида, - с непонятной самому мне надеждой спрашиваю я, все-таки вы его пока еще ждете?

Лида вздыхает и по-прежнему смотрит в пол.

– Женщина всегда преданней мужчины, - задумчиво говорит она.
– И любит крепче. Если бы я могла Славу исправить, я бы все, кажется, отдала... всю свою кровь, наверное... Все, все...

И у меня сердце сжимается в груди от жалости, от досады, от восхищения. Я даже не могу передать вам своего состояния в этот момент.

– Вы, Лида, по-моему, сильный человек, - говорю я убежденно.
– И слабый человек непременно должен тянуться к вам. А Славка, он слабый.

В ответ Лида только устало машет рукой, не отрывая глаз от пола.

– У меня еще мама, - негромко говорит она.
– На нее тоже нужны силы. А я одна.

И тут я невольно вспоминаю, что Лида через час обещала заняться обедом. Пора мне уже уходить, давно пора. Но разве мог я уйти раньше? Бывает момент, когда человеческая боль вдруг требует выхода, когда сил нет больше носить ее в себе. И если вспыхивает вдруг в такой момент доверие к встретившемуся человеку, потребность поделиться с ним этой болью, разве можно не откликнуться на такое доверие, не разделить эту боль?