Чтение онлайн

Четырехсторонняя комиссия по делам главных военных преступников» санкционировала присутствие на казни сорока офицеров и генералов союзников. По два журналиста от США, СССР, Англии, Франции. А так же отдельной группы из 24 американских офицеров. Разрешено присутствие двух немцев — представителей правительства Баварии…»

Филин отложил донесение, посмотрел задумчиво на Реброва и сказал:

— Одним из наших журналистов будешь ты, Денис. Мы должны быть уверены, что знаем все, что там произойдет.

16 октября к восьми часам вечера по берлинскому времени корреспонденты — четверо пишущих, четверо снимающих — приехали во Дворец правосудия, который был пугающе пуст и темен. У входа их встретил полковник Эндрюс, похлопывая стеком по голенищу сапога.

— Господа, сейчас вас разместят в комнатах, где обычно проходили переговоры подсудимых с адвокатами. Каждый из вас обязан не покидать здания тюрьмы и отведенных вам мест до особого указания Четырехсторонней комиссии. Ни с кем не общаться до особого указания… А сейчас вам будет представлена возможность осмотреть тюрьму и увидеть заключенных. Требование — соблюдать полную тишину.

— Господин полковник, подсудимые уже извещены, что их ходатайства о помиловании отклонены? — спросил американский корреспондент, стоявший рядом с Ребровым.

— Нет.

— А что приговор будет незамедлительно приведен в исполнение, они знают?

— Нет. Прошу за мной, господа. Сейчас вы увидите все своими глазами.

По узкой железной лестнице корреспонденты спустились вниз и по тоннелю дошли до тюрьмы.

В коридоре на первом этаже царил полумрак. Лишь у одиннадцати дверей горели яркие электрические лампы, свет от них отбрасывается рефлекторами прямо внутрь камер. У каждой двери стоял охранник, который неотрывно следил за поведением осужденного.

Журналисты молча, чуть ли не на цыпочках, подходили по очереди к каждой из камер и заглядывали в «глазок».

Кейтель зачем-то по-солдатски прибирал свою койку, разглаживая складки на одеяле…

Риббентроп разговаривал с пастором…

Йодль сидел за столом спиной к двери и что-то писал…

Геринг лежал на кровати с закрытыми глазами…

Фрик, укрывшись одеялом, читал книгу…

Кальтенбруннер тоже читал…

Штрейхер, казалось, уже спит…

Заукель нервно метался по камере…

Франк, сидя у стола, курил сигару…

Розенберг лежал, привычно уже вытянув руки поверх одеяла…

Зейсс-Инкварт чистил зубы…

Глядя на этих престарелых, явно нездоровых мужчин, занятых столь обыденными, немудреными занятиями, трудно, невозможно было себе представить, что это именно они несут вину за то не представимое в своих размерах зло, которое обрушилось на человечество. И Ребров вдруг подумал, что совершенно не испытывает сейчас того чувства справедливой мести, которое владело им во время войны.

Пройдет время и он узнает, что русский писатель Иван Бунин записал накануне в своем дневнике: «Все думаю, какой чудовищный день послезавтра в Нюрнберге. Чудовищно преступны, достойны виселицы — и все-таки душа не принимает того, что послезавтра будет сделано людьми. И совершенно невозможно представить себе, как могут все те, которые послезавтра будут удавлены, как собаки, ждать этого часа, пить, есть, ходить в нужник, спать эти последние ночи на земле…»

И прочитав эти слова, Ребров подумает: то, чего не мог себе представить великий писатель, все очень даже просто происходило. И чудовищные преступники спокойно справляли свои надобности, думая только о том, что вдруг все и обойдется и их оставят жить…

— Похоже не верят, что им хана, надеются на что-то, — горячо дыхнул Реброву в ухо наш фотокорреспондент. Это был отчаянный мужик, прошедший во время войны все фронты и повидавший столько, что на тонкие чувства в его душе места уже не оставалось.

В 21 час 30 минут мертвую тишину тюрьмы нарушил звон гонга.

— Сигнал официального отхода ко сну, — объяснил Эндрюс. — Все должны лечь спать. А вас, господа, я сейчас отведу к месту, где будет приведен в исполнение приговор.

Через тюремный двор они прошли к каменному одноэтажному зданию в глубине сада. Там, как знал Ребров, располагался небольшой гимнастический зал.

Теперь же прямо напротив двери в пустом помещении высились три эшафота, выкрашенных в темно-зеленый, отливающий чернотой цвет. Основания эшафотов высотой более двух метров были закрыты брезентом. Вверх вели деревянные ступеньки. «Тринадцать, — шепнул на ухо Реброву фотокорреспондент. — Тринадцать ступенек, я посчитал». С чугунных блоков к эшафотам спускались толстые веревки, оканчивающиеся петлей. У двух виселиц лежали черные колпаки…

— Капюшоны в последнюю минуту будут наброшены на головы казнимых, — объяснил Эндрюс. — Казни будут проходить на двух виселицах. Третья — резервная. На всякий случай. Веревки манильские, легко выдерживают до двухсот килограммов… Под каждой виселицей — люк с двумя створками, которые открываются нажатием рычага. Казненный падает в отверстие на глубину 2 метра 65 сантиметров. Смерть будут констатировать врачи. Приговор будет приводить в исполнение сержант Вуд.

Эндрюс указал стеком на коренастого мужчину с длинным носом и двойным подбородком, который деловито осматривает свое хозяйство. Впрочем, этого Эндрюс мог и не говорить. В последние дни сержант стал знаменитостью. Он заранее вызвался привести приговор в исполнение, и когда его просьба была удовлетворена, принялся раздавать автографы и интервью, улыбаясь, охотно позировал перед объективами.

— Господин полковник, а зачем вон тот угол отгорожен брезентом? — поинтересовался кто-то из англичан.

— Туда будут сносить тела казненных, чтобы они не падали друг на друга, — объяснил полковник. — Столы перед эшафотами — для представителей четырех армий-победительниц. Сзади — скамьи для переводчиков. А для вас, господа журналисты, особые столики — вон те четыре… А теперь вам надо вернуться в отведенные вам комнаты и ждать начала.

— Столько лет ждал я этого часа, — задумчиво произнес фотокор в отведенной им с Ребровым комнате, закуривая очередную папиросу. — Сказал бы мне кто в Сталинграде, что я вот так буду в Нюрнберге присутствовать на их казни… Жалко все-таки, Гитлера нет…