Чтение онлайн

– На 22 июня 1941-го была назначена наша присяга. Ждали шефов. Вдруг приказ: «Все на плац, на митинг!» Вышел командир нашей части, немец, полковник Гейцах, отмеченный двумя орденами Красного Знамени за борьбу с басмачеством. Помню его слова: «Красноармейцы, сыны мои! Мы краснознаменная часть, и я буду требовать от командования округом немедленной нашей отправки на фронт! Разобьем фашистскую гадину! Ура!!!!!»…Неделю мы получали автотехнику, машины ГАЗ, мобилизованные с гражданских предприятий. Орудия наши были на автомобильной тяге.

29 июня нас погрузили в эшелоны и – на фронт. Выдали НЗ на три дня: вобла, по четыре сухаря, банка говядины на троих и пачка чая. На станциях стояли старушки вдоль железнодорожного полотна и плакали, голосили нам вслед: «Дети, куда вы едете?! Вы же такие молоденькие? Вас же всех поубивают!»…10 июля 1941-го разгрузились в Брянске и сразу в бой под Ельню.

– Про летние бои сорок первого года расскажете? Многие ветераны не хотят о них вспоминать.

– Все, что творилось под Ельней в июле 1941 г., можно охарактеризовать одним коротким словом – «мясорубка»… Перед первым боем объявили – немцы высадили парашютный десант, их мало, покажем немцам «кузькину мать»! А на нас танки пошли!.. Все время нас гоняли по лесам взад-вперед. Тянем орудия на лямках, занимаем позиции. Немцев не видим, куда-то стреляем, а через час получаем новый, еще более бестолковый приказ. Бой кончается, кто живой – тех сразу перебрасывают на новое место. В конце июля уже стреляли только с открытых позиций. В июле была страшная жара, пить хотелось смертельно, а рядом с нами ни ручейка, ни речки. За три недели боев мы ни разу не видели полевой кухни. Что сам найдешь, тем и питаешься. Потери наши были просто невыносимыми. Трупы никто не хоронил. Тела убитых складывали в «стоги», клали трупы по 5–7 тел, один на другой. «Стоги» шли рядами, через каждые 20–30 метров, и мы даже не пытались считать эти «горы», так их было много, чуть ли не до края горизонта… Вонь дикая, трупы разлагаются. И каждый день нас бомбят, и бомбят, и бомбят! Не было спасения от немецких самолетов. Рыли ровики, щели, а толк от них небольшой. Зенитчиков своих проклинали. Мазилы! Хоть бы одного немца-бомбера завалили, так нет. Наши ТБ-3, идущие на бомбежку, немецкие зенитчики сбивали с третьего снаряда. Это я лично видел несколько раз. Политрук батареи придет ночью: «Приказ генерала Жукова! Ни шагу назад!», а мы даже не знаем, где вообще находимся, что происходит слева и справа. Связь телефонная перебита, какая к черту корректировка огня!

Через три недели от двух батарей осталось одно орудие и девять человек, и то из нашего взвода – только Якименко и я. Представляете, какие были потери в стрелковых ротах, если из артиллеристов в строю оставалось 9 из 70 человек… Заняли огневую позицию. Разрывные пули по щитку орудия щелкают… Снарядов у нас было всего четыре ящика. Слышу крик: «Танки!» Стрельба из «сорокапятки» ведется с колен. Я приподнялся взглянуть на поле боя. Вдруг удар в грудь с правой стороны. Осколки от танкового снаряда. А я даже разрыва не услышал… Ребята перевязали, до санбата я умудрился сам дойти. Прооперировали меня и отправили в госпиталь в Тульскую область, на станцию Черепец. Госпиталь разместили в бывшем санатории. Там произошел один случай, который я не могу забыть до сих пор. Палаты большие, на 40 раненых. На стене висела «тарелка» репродуктора. Слышу, как Левитан рассказывает по радио о немецких зверствах на оккупированной территории. Речь шла о том, что немцы привязывают евреев к танкам, потом танки разъезжаются в разные стороны и тела несчастных разрываются на куски. Вдруг в палате раздается смех многих людей и возгласы с разных сторон: «Молодцы немцы, как жидов кончают!» У меня внутри все окаменело. До той минуты я был пламенным патриотом, фанатиком, а тут… Я лежал и думал, как я буду воевать рядом с такими людьми?! Да люди ли они?..

Через две недели меня погрузили в санитарный поезд и привезли в госпиталь в Аткарск. Лежал я там еще два месяца. Выписали из госпиталя, дали отпуск на полтора месяца на долечивание и «литерные» документы на проезд по железной дороге в любом направлении. А куда ехать… Понятия не имею, где моя семья. Пришел на станцию… И Бог помог мне. Окликает меня какой-то железнодорожник: «Солдат, ты случайно в Рославле на заводе не работал?» Оказался мой земляк, эвакуированный с вагоноремонтным заводом в Аткарск. Он мне и говорит: «Многие рославльские в Тамбов эвакуировались. Поезжай туда, поищи своих». До Тамбова я добирался долго и мучительно. Пришел в Тамбове в эвакопункт, посмотрел книги записи эвакуированных, ни одной знакомой фамилии. Советуют мне, поезжай в Кирсанов, там вроде какая-то артель из Рославля находится. И точно, нашел в Кирсанове нашу артель «Борьба», а у них письмо от моего младшего брата, который разыскивал нашего дядю. И адрес – село Верхотуры, Воскресенский район, Башкирия. Но добирался я до своих долгие месяцы. Зима, морозы лютые, а я на «товарняках» да угольных платформах в шинельке… Как не замерз насмерть, до сих пор удивляюсь! Доехал до Челябинска, вдруг плохо мне стало, ходить не могу, ноги опухли, дышать трудно, в груди боль – будто раскаленное железо внутри. Привезли меня в госпиталь, и оказывается, что рана открылась. Откачали мне гной и воду из легкого. Отпустили из госпиталя, доехал до Орска, а там та же история, снова врачи кромсают мне раненое легкое, снова гной, дренаж. Температура за сорок зашкаливает. Врачи уже ждали, когда я помру, в то время антибиотиков не было. Выкарабкался я… Медицинская комиссия признала негодным к воинской службе сроком на один год с обязательным переосвидетельствованием раз в три месяца. Уже доехал до Ишимбаево, 40 км оставалось до села, в котором жили родители, – и опять та же история. Вышел я из больницы 8 марта 1942-го. Приехал в Верхотуры. Спрашиваю у местных: «Где тут Лихтерманы живут?» А мне рассказывают, что моя семья жутко голодает. Начал я слесарить, чтобы семью прокормить. Младшего брата Иосифа призвали в армию, направили в Стерлитамакское пехотное военное училище. Вскоре училище отправили на фронт в полном составе, под Сталинград, там брата тяжело ранило, и он вернулся домой только в 1943 г. с ампутированными ступнями ног… В июле сорок второго года меня вызвали в Уфу, на гарнизонную медкомиссию. Никто из врачей меня даже не осматривал. Посмотрели госпитальные справки и сказали: «Сожалеем, но мы отменяем прежнее решение о вашей «комиссовке». Вы признаетесь годным к службе без ограничений». И несут какую-то чушь, мол, понимаешь, армия нуждается в солдатах, что на фронте тяжелое положение… Будто я сам этого не знаю. И сразу в руки направление в военкомат. Спорить я с ними не стал, только заметил вслух: «Я думал, меня на врачебную комиссию позвали, а как выясняется, тут политруки сидят, а не доктора». Они молчат… Прихожу на комиссию в военкомат. Спрашивают: «Кем хочешь воевать? Ты раненый фронтовик, кадровый солдат, с образованием, даем тебе право выбрать». Отвечаю: «Я наводчик 45-мм орудия. А вообще, мне все равно, куда пошлете». Мне действительно было все равно, после Ельни я стал фаталистом, знал, что никто не уйдет от своей судьбы. Интересуются: «В пулеметно-стрелковое училище пойдешь? Мы тут команды формируем в Тюмень и в Арзамас. На артучилище нет разнарядки».

«Давай в пулеметное…» Дают повестку – прибыть с вещами через две недели… Простился с родителями. Я был уверен, что живым я домой не вернусь. Через две недели приехал в Уфу. Из сотен ожидающих отправки будущих курсантов отобрали человек тридцать. Посадили нас на пароход. Проплыли мы 90 км по реке Белой и оказались в Бирске, старинном купеческом городе. Там располагалось ЛУВНОС – Ленинградское училище воздушного наблюдения оповещения и связи…

– Первый раз слышу о подобном училище. Расскажите о нем подробнее.

– Я тоже не имел малейшего представления о подобном училище, хоть оно и не считалось засекреченным, как, например, училище разведки в Ленинграде до войны. Училище готовило командиров ВНОС для войск ПВО страны. Не для зенитчиков, стоящих рядом с передовой, а для частей, прикрывающих воздушное пространство над крупными промышленными объектами и городами в армиях ПВО. Шанс попасть из этого училища на передовую был весьма невысок. И атмосфера там была соответствующей… Было немало генеральских деток, которых папы сунули в это училище переждать военное лихолетье. Особняком держалась большая группа бывших студентов Московского нефтяного института имени Губкина… Особой дружбы между курсантами не было. Училище было небольшим – всего около тысячи курсантов, но официально мы были поделены на четыре батальона. Большая часть преподавателей была из бывших инженеров Ленинградского электролампового завода, постоянно подчеркивающих исключительность нашей будущей специальности. И когда уже все военные училища из Поволжья были брошены в пехоту под Сталинград, мы продолжали учиться, нас поберегли. Подготовили нас в профессиональном плане великолепно. Я научился работать на всех видах радиостанций, но что самое необычное – нас обучали работать на первых отечественных радарах РУС-2 – «радиоулавливатель самолетов» (слово «радар» тогда еще не употребляли) и на канадских ленд-лизовских радарах CON-2. За пару недель до выпуска из училища нас, 17 человек, вызвали по списку в штаб. Там сообщили, что мы выпускаемся из училища в звании сержантов, и наша группа отправляется в распоряжение ГУС КА – Главного управления связи Красной Армии. Так что в офицерских погонах тогда походить не пришлось, но я по этому поводу не переживал. Кто попал в эту команду, спрашиваете? Тех, у кого фамилия на «ман» заканчивалась, было три человека, остальные, как я понял, были ребята с «подмоченными» анкетами. Возможно, что я ошибаюсь по этому поводу… Прибыли в Москву, в ГУС. Нас выстроили в одну шеренгу. Вышел к нам какой-то полковник. Ему докладывает адъютант: «Радисты для десантников прибыли!» Так мы впервые узнали, что наша воинская дорога ведет нас в десантные войска, но с этих слов мы сразу не поняли, о каком десанте речь – о ВДБр или о диверсантах… Полковник рявкнул что-то бодрое, дежурные слова – Родина, доверие, партия, не посрамим, не пощадим, «бу-бу-бу», и т. д. и т. п. И объявляет: «Вы направляетесь на формирование 3-й воздушно-десантной бригады в город Фрязино». Вышли мы из здания и все сразу на небо смотрим – «наше будущее поле боя»: как мы оттуда падать будем?

– Как в вашей группе отреагировали на распределение в ВДВ?

– По-разному. Кто-то обрадовался, кто-то заматерился, мол, не хочу в парашютисты-диверсанты. Но никаких истерик по этому поводу ни у кого не было. Надо так надо.

– Ваша 3-я ВДБр вместе с частью 5-й ВДБр приняла участие в знаменитом и трагическом Днепровском воздушном десанте. Я попрошу вас максимально подробно рассказать о подготовке десантников бригады и о самом десанте. Ведь фактически нет информации непосредственно от участников десанта. Небольшие заметки десантников Неживенко, Жукова, Муктаева, Улько, Мигдалевича, очерки о Героях Советского Союза, комбатах: майоре Блувштейне, капитане Петросяне, капитане Воронине, статья о комбриге 5-й ВДБр Сидорчуке и одна страница в книге воспоминаний недавно ушедшего из жизни участника десанта всемирно знаменитого кинорежиссера Григория Наумовича Чухрая. Даже в фундаментальном труде «ВДВ в годы ВМВ» все «острые углы», связанные с судьбой десанта, «изящно» сглажены. Взял воспоминания летчика из полка, проводившего высадку десанта, там один «лейтмотив»…

– …«мы не виноваты». Воздушных десантов в годы ВМВ было высажено нашими войсками не так уж и много, но даже неудача Вяземского десанта меркнет на фоне трагедии днепровских десантников.

Сразу хочу заметить по поводу подготовки десантников. Я попал служить начальником радиостанции в отдельный противотанковый дивизион бригады, и наша подготовка отличалась от подготовки в простых десантных батальонах. Поэтому я не могу сказать, что информация, которой я обладаю в этом вопросе, является полной. В отдельном артдивизионе служили 180 человек, на вооружении были пушки 45 мм – «Прощай Родина», и мы были как бы «независимым государством».

Если вас интересуют подробности подготовки вплоть до мелочей по всем бригадным подразделениям, то у меня хранится список ветеранов бригады, выживших в десанте, составленный в 1988 г. советом ветеранов 3-й ВДБр. Там около двухсот фамилий и адреса. Я надеюсь, что некоторые еще живы, и можно обратиться к ним, чтобы выяснить все детали подготовки и судьбу каждого лично в том кровавом десанте. Ладно, давайте начнем.

Мы прибыли на формировку в феврале 1943 г. Мне трудно сказать, был ли какой-то особый отбор в бригаду. К нам прибыли сотни курсантов Томского пехотного училища и Ишимского пулеметного училища. Рота ПТР, например, в большинстве своем состояла из кадровых дальневосточников, все ребята в ней были богатыри, под два метра ростом, таскавшие тяжеленное ружье ПТР как пушинку. Прибыли направленные сразу из военкоматов к нам комсомольцы – добровольцы, еще не принимавшие присяги. Почти все десантники были в возрасте 18–22 лет. У нас было всего несколько тридцатилетних солдат.

Самое странное, что среди нас было очень мало людей с фронтовым опытом или направленных в десант после лечения в госпиталях. Инструктора ПДС не в счет. Не было участников Вяземского десанта. Были считаные единицы, воевавшие в пехоте в дивизиях ВДВ на Дону и в бригадах под Киевом. Некому было передать нам опыт прошлых десантов с предельной честностью.

Национальный состав бригады представлял в широком диапазоне весь Советский Союз. Русские, украинцы, казахи, армяне, татары, грузины и так далее. У нас даже был свой грузинский самодеятельный хор. Было непропорционально много евреев, список десанта посмотрите – и сами в том убедитесь. Ребята, призванные из Средней Азии, хорошо владели русским языком.