Чтение онлайн

– Что было с вами после ранения?

– Попал в госпиталь в город Березники, в Пермскую область. Лежал там 4 месяца, начался остеомиелит кости, да и кости срослись неправильно. Пришел к начальнику госпиталя, умоляю о выписке, объясняю, что хочу вернуться на фронт. Он подает мне табуретку и требует, чтобы я ее поднял на вытянутой руке. Куда там, рука слабая стала совсем. Военврач спрашивает: «Как же ты окоп себе выроешь с такой рукой?» Короче, пообещал, что как наши его родной город Одессу освободят, тогда он меня и выпишет. В марте 1944 года пришли «сватать» выздоравливающих бойцов в пехотное училище. Пришел я на мандатную комиссию, все о себе рассказал, только не приняли, до сих пор не могу понять причину отказа. Хотя я даже радовался, что в тылу снова голодать не придется да на плацу маршировать. 9 апреля передали по радио, что Одесса наша, я снова к начальнику. Он от слов своих не отказался, и уже через неделю я попал в запасной полк, а оттуда, с маршевой ротой, прибыл в 88-ю гвардейскую стрелковую дивизию в 8-ю гв. армию генерала Чуйкова.

– Правда ли, что немцы называли эту дивизию «дикой»?

– Да, это так. Немцы выставляли против нас только дивизии СС. На Висленском плацдарме мы бились с дивизией «Геринг», под Ковелем с дивизией «Викинг». Наша 88-я гв. СД была сталинградской закалки, но к лету 1944 года в стрелковых ротах уже не осталось солдат – участников боев в Сталинграде. Комбаты, как мне рассказывали, в большинстве своем были ветераны дивизии. Назначили меня командиром стрелкового взвода и повезли наш полк в эшелонах под город Сарны Ровенской области. Особисты провели инструктаж в ротах, довели до нашего сведения, что в Ровенских лесах сосредоточены десятки тысяч бандеровцев. Было запрещено отходить от теплушек. Но черт меня дернул на каком-то полустанке удалиться метров на сто от вагонов. Хотел набрать сена из стога, чтоб спалось на вагонных нарах помягче. Беру в руки охапку, и вдруг двое штатских с винтовками. Говорят без украинского акцента: «Стоять, милиция! Пройдемте с нами». Хорошо, думаю, сейчас разберемся, что им надо. Прошли двести метров до ближайших хат, заходим в пустой дом, интуитивно чувствую, что-то здесь не то. Задний «конвоир» на меня набросился, начал душить. Изловчился, просто выскользнул из своей новой английской шинели, она у него в руках осталась, и вцепился в винтовку его напарника. В разведке приемам научили, сделал я ему подножку, он и упал, а винтарь я перехватил. Двинул обоим несильно прикладом по голове, а стрелять в них боюсь, вдруг они и на самом деле из милиции, просто произошло недоразумение, и меня приняли за диверсанта? Связать их не догадался. Прибежал назад к эшелону. Голова моя разбита, кровь идет. Ротный спрашивает, что случилось, я объяснил. Побежали мы толпой к тем хатам, а бандеровцев след уже простыл. Начальнику эшелона доложили, он на меня наорал, но обошлось без наказания за нарушение приказа. Вот так мог и погибнуть глупо. После пошли пешим ходом на Ковель, пополнили роты жителями Одесской области. Кого там только не было, и бывшие полицаи, и «примаки» из кадровой армии «три года на печи пролежавшие», и юнцы восемнадцатилетние. Всех, кого полевой военкомат отловил, – сразу к нам. Выделили 5 дней на подготовку молодого пополнения. Наша рота достигла почти полного списочного состава – 108 человек. Немецкая оборона под Ковелем была построена из шести поясов. Доты, дзоты, траншеи полного профиля, ловушки для танков, все построено по последнему слову фортификации. Вся нейтральная полоса была нашпигована минами. Была еще одна интересная деталь. Посередине нейтралки протекал ручей, и мы, и немцы тропу к нему разминировали и ползали воду набирать. Друг в друга не стреляли, сталкиваясь по разные стороны ручья. Только смотрим с ненавистью, но «джентльменское соглашение» о ненападении соблюдали. Иначе воды не достать. До этого копали ямы, а в них болотная жижа. А потом нагнали на наш участок «тучу» артиллерии, говорили, что 300 стволов на километр наступления. Сам видел, как комдив Панков с маршалом артиллерии Вороновым проверяли дивизионы, выдвинутые на передний край. 18 июля получаем в 4 часа утра приказ оставить в окопах шинели и вещевые мешки, взять по два боекомплекта и подготовиться к атаке, следуя вплотную за огневым валом. Только забыли с нами учения провести – атака за огневым валом!

Придали радистов-корректировщиков для связи с артполками. Слева и справа от нас выдвинулись «шурики» – штрафные роты. В пять часов утра дали залп «катюши», а потом вся мощь артиллерии ударила по немцам. В воздухе наши штурмовики Ил-2 немецкие позиции перед нами «утюжат». Через 30 минут и мы пошли. Вся земля перед нами была перепахана снарядами. Немецкий огонь был сравнительно слабым, мы ждали, что они нас сметут пулеметным огненным шквалом, но вот страшный и горький случай. Рядом со мной, в цепи, шел наш комбат, майор, красавец, осетин по национальности. Ему разрывная пуля разворотила плечо. Он посмотрел на рану, да и выстрелил себе в рот из пистолета, видимо не хотел страдать на госпитальных койках… До сих пор не пойму его поступок. Мы стоим ошеломленные увиденным, а останавливаться нельзя. Добежали до первой немецкой траншеи. А траншеи немецкими трупами завалены, а те, кто из фрицев жив, так все оглушены и контужены, никто не сопротивлялся. Мы и порадоваться не успели, как по нам своя артиллерия ударила. От роты только 38 человек в строю осталось после «подарка» от своих. От радиста только голова осталась, а тело в клочья, вместе с рацией. Ракетами себя обозначили, пушкари огонь вглубь перенесли. Жутко было. Понимаете… А сзади штабы нас подгоняют: «Вперед!» И так четверо суток без сна, непрерывный бой! На ходу спали. Штрафников, соседей, начальники погробили в полном составе, а мы, гвардейцы, за эти дни прорвались к Бугу, пройдя 70 километров. Перед переправой через Буг в роте было девять человек!!! Сапоги мои сгорели, так я последние два дня боев воевал в портянках, привязанных к ногам бечевкой. С убитых я никогда ничего не брал и не снимал… Мост через реку был наполовину уничтожен, саперы натянули тросы между уцелевшими опорами моста, и по ним мы переправились. За Ковельский прорыв меня представили к ордену Красной Звезды, его я тоже получил уже после войны.

– Расскажите о боях в Польше. За что вы получили первый орден Славы?

– 24 июля подошли к Люблину. Танки 2-й ТА вошли в город, а нашу дивизию срочно кинули освобождать лагерь смерти Майданек. Еще дымились печи крематория. Освободили мы всего 1200 узников, их немцы добить не успели. Там лежали тысячи трупов… Бараки длинные такие, окрашены в зеленый цвет. Склады одежды, волос, химикатов… Скелеты, обтянутые кожей, на земле лежат. Как вспомню…

Подошел к старушке одной, освобожденной нами узнице, и говорю: «Не плачь, бабушка, теперь жить будешь». Она отвечает: «Да мне всего 23 года…» Я смотрел на весь этот кошмар и думал о своей семье, с июля 1941 года я не знал, что с ними, живы или погибли в гетто. За три дня до освобождения концлагеря взяли мы в плен власовца. Обычно их на месте кончали. А этот был совсем парнишка молодой. Сказал я тогда бойцам: «Пусть идет в плен, не трогайте…» Когда стоял возле печей, то пожалел о своем добродушии. Примерно двое суток мы прочесывали лагерь и его окрестности, добивали охранников-эсэсовцев. Дальше перебросили нас в Люблин. Ждали, когда нас сменит армия Войска Польского. Устроили парад, генерал Берлинг, польский командующий, на белом коне прогарцевал, прошли батальоны в конфедератках. Цветы, операторы фронтовой кинохроники, полный ажур. А нас в сторонку, словно мы в Люблин туристами пришли. Кстати, у поляков почти все офицеры были русские и евреи, переведенные к ним из Красной Армии, это потом в Польше они «панов» намобилизовали, а летом 1944 года Народная польская армия выглядела как советская дивизия, переодетая в чужую форму. Солдаты наполовину были «советского розлива», украинцы и белорусы. Повели нас к Висле, перед переправой получили пополнение. Ротные за голову схватились. Половина будущих гвардейцев «западники», вторая половина «елдаши» – так в шутку называли призванных из Средней Азии. Про «западников», скажу честно, может, кому-то это и не понравится. Они воевать не хотели, да и прислали к нам каких-то хилых и кривых мужиков. Был, правда, один хохол по фамилии Максимов, громила под два метра ростом. Ему пулемет вручают, а он говорит: «Командир, у меня сердце слабое, если снаряд рядом разорвется, я же сразу помру». Мы охренели от подобного откровения. Ничего, жизнь заставила, попривык наш «медведь», а уже потом, в обороне, косил Максимов «гансов» из пулемета даже с явным энтузиазмом. После войны, когда я в сталинских лагерях сидел на Воркуте, так у нас было много бывших бандеровцев, все как на подбор здоровые лбы. Но откуда набрали эту «инвалидную» команду?

Насчет солдат из Средней Азии скажу следующее. Мой новый ротный, еврей из Одессы, войну «ломал» с октября сорок первого, был четыре раза ранен. Так он сразу сказал, что мы замучаемся нацменов в атаку поднимать, а если кого-то из них ранило, так весь «кишлак» возле него собирался, а немец в это время одной миной всех накрывал. Узбеки русским языком почти не владели, команды понимали с трудом. Если бы в обороне стояли, нашлось бы время этих бойцов к войне настоящей подготовить, но нам предстоял бой за плацдарм! Если «елдаш» выживал после пары боев, то потом воевал, как правило, неплохо. А казахи вообще становились добрыми солдатами. Это мое сугубо личное мнение, если кого задел, прошу извинить. Русских солдат Сталин с сотоварищами истребил в первые два года войны, так в конце войны призывали, что под рукой было. Например, перед боями в Берлине пополняли нас молодежью 1926-го и даже 1927 года рождения, а также бывшими военнопленными, только что освобожденными из немецких лагерей, которые даже не успели пройти проверку у особистов. Войну в пехоте заканчивали ребята 1925–1926 годов рождения, старшие призывные года уже основательно повыбило. Ладно, вернемся к Висле. Начали плоты делать, лодки искать. Прибежали политотдельцы, призывают воевать геройски, одним словом – «вдохновляют». Агитатор полка листок из блокнота вырвал, я на нем написал заявление в партию: «Если убьют, прошу считать меня коммунистом». Тогда я еще верил в светлые идеи Октября.

Перед каждым форсированием я с жизнью прощался. Плавать не умел. Если через Днепр на понтонах переправлялись, хоть и под бомбежкой, но уже на завоеванный передовыми частями клочок земли на другом берегу. А здесь первыми, да еще на плотах… Даже, если кто и был пловец отменный, все равно в сапогах и с оружием выплыть не мог, тонул. Ширина Вислы перед нами больше километра, глубина до тридцати метров. Комиссары нам рассказывают, что немцев на том берегу мало, мол, все резервы они под Варшаву бросили. А вышло совсем не так. Переправлялись всем полком одновременно, на рассвете. А тут и немецкие бомбардировщики на нашу голову. Бомбили нас «чемоданами». Летит такой ящик, а из него мелкие бомбы сыпятся. Сбросят бомбовый груз, а потом пулеметами «стригут». Прямо «по головам ходят». Кто доплыл до противоположного берега, падал обессиленный у кромки воды, а сверху, с бугров, по нас пулеметчики долбят, оставаться на месте нельзя ни на секунду. Насилу бойцов подняли и вперед. А там: «здравствуйте», через сто метров еще одна речушка, хорошо, хоть неглубокая, на мое счастье. Перешли ее по горло в воде. А нас в это время немцы выкашивают, если кто раненый падал, то сразу захлебывался. Поначалу плацдарм был километра два глубиной, а потом постоянно шли бои за его расширение. Продвигаемся, смотрим, кусты помидорные. На них помидоры красные, крупные такие. Десяток бойцов к кустам подбежали. Кто-то первый помидор сорвал, а там мина прыгающая. Ее называли «лягушка», если эту мину трогали, она подлетала в высоту на метр и маленькими металлическими шариками всех косила. Вот так сразу полвзвода потеряли. Перед нами высота, немцы стреляют так, что головы не поднять. Ротный рукой знак подал, мол, подымай своих. Вскочил, пинаю ногами «елдашей», ору: «Вперед… Вашу мать…», а по нам огонь такой, что слов даже сейчас не могу подобрать, чтобы про эту жуть рассказать. Каску я на переправе потерял, был в пилотке. У моих ног пулеметные очереди фонтанчики земли высекают. Пилотку с меня пулей сбило. Залег, ползу к ротному. Бойцы окопаться пытаются. Кто приподнялся, тех сразу насмерть. Комроты говорит: «Матвей, давай еще раз, мы у немцев как на ладони, через пять минут всех добьют». Пошли снова в атаку, Бог сжалился, выбили мы гадов. Заняли высотку, окопались, командир народ пересчитал. Шестнадцать человек нас осталось… Бомбили нас день и ночь. Причем крупными бомбами, от каждой воронка метров восемь. Земля песчаная, траншеи осыпались. Многих солдат завалило землицей… Появляется пьяный комбат, бывший танкист, не пойму, как он в пехоте очутился. Матерится, каждое второе слово «по матушке». Начал мне расстрелом угрожать за то, что окопы не восстановили. Ротный пришел и говорит комбату: «…Пошел на хер, еще раз в роте появишься, самого пристрелим…» Через неделю этого алкаша-танкиста контузило, и его через реку в тыл эвакуировали. Вот такой момент занимательный.

Гершман М.Л. фото военных лет

Примерно через неделю фронт на плацдарме встал, но мне пришлось еще полтора месяца на нем воевать, пока не ранило. Все наши попытки расширить плацдарм были неудачными, только людей зря теряли. Плацдарм к тому времени был километров десять глубиной, а может, и больше. Помню несколько немецких танковых атак, до наших окопов танки не дошли, артиллеристы спасли, пожгли их, а вот соседний батальон танки раздавили. А так каждый день артобстрелы, бомбежки, мелкие стычки. Мы копны сена, стоявшие перед нами, сожгли и все время из пулеметов огнем друг друга поливали. Без передышки, мы немцев, а немцы нас. Потом уже «по часам воевали». Снайпером я там заделался. Один раз лежал в засаде напротив немецкого охранения. Первым выстрелом промахнулся. Немцы из окопчика лопатку саперную выставили, она на солнце блестит. Не стреляю, жду. Они дальше каску над бруствером подымают. Не реагирую, наблюдаю через оптику. Немец чуть голову приподнял, решил обстановку оценить, я его и срезал. Товарищ его начал тело оттаскивать, привстал, так его тоже в «небесную канцелярию». А у третьего нервы сдали. Вскочил в полный рост, строчит из автомата в белый свет. Одним словом, счет: «три – ноль» в нашу пользу. Назад приполз. Винтовку снайперу нашему отдаю и говорю: «Коля, не вздумай сейчас охотиться, сиди в траншее». В блиндаж завалился, а немцы нас начали минами забрасывать. Через десять минут сообщают, что снайпера нашего убило. Полез он вперед, зря меня не послушал. Всего за войну, из снайперки, у меня 27 попаданий по врагу, а убил или ранил, сказать точно не могу. Надеюсь, что убил. Кстати, немецкие снайперы были мастера своего дела, для нас они были сущее наказание. Не давали вздохнуть спокойно. Сколько они нашего брата положили… Это только в кино на передовой все с орденами ходят. Никто медали на гимнастерке не таскал. Снайперы на блеск металла на солнце реагировали моментально и били без промаха. Все награды таскали в карманах, в основном в пустых кисетах.

На плацдарме было очень тяжело с водой и провиантом, только боеприпасов было навалом. Вши заедали со страшной силой. С табаком было слабовато, наши курильщики здорово страдали без курева. В ротах было по двадцать-тридцать человек, пополняли нас беспрерывно, а толку мало. Однажды ночью втроем поползли к немцам, вырезали пулеметный расчет, а пулемет к себе притащили. Ходили потом гордые, с довольными рожами. Только вы не подумайте, что я один всю Вторую мировую выиграл. Просто что было, то было. «Кому война, кому хреновина одна».

Довелось мне на Одере и танк немецкий подбить из трофейного фаустпатрона.

И еще много чего довелось. Я жил войной, для меня это было, ну скажем так, «любимое ремесло», пусть это странно прозвучит. Выжить я не надеялся и все торопился побольше немцев убить, чтобы за родных отомстить. Да и Родину я любил, это не просто «красное словцо». За бои на плацдарме меня представили к ордену Славы. Ладно, будем закругляться с Вислой.

В октябре меня ранило пулей в ногу. В санбат приволокли, а потом дальше в тыл. Думал, ранение легкое, но пошли трофические язвы, привезли в госпиталь, в город Пружаны, недалеко от Бреста, там я три месяца кантовался. Выписали в запасной полк, стоявший в Бресте. Гвардейцев должны были возвращать по своим полкам, была такая привилегия, оформленная специальным указом для гвардейских частей. Но это на бумаге, а в действительности… В январе 1945 года посадили нашу маршевую роту в эшелон и привезли в качестве пополнения в 295-ю Херсонскую стрелковую дивизию. Попал я в 1040-й СП. Дивизия готовилась к броску через Одер. Вот так я ступил на немецкую землю.

– Расскажите подробно о боях на одерском плацдарме. Что особенно запомнилось?

– Да вроде все как обычно. За четыре дня до форсирования принял взвод. Все солдаты были уже с фронтовым опытом. Дивизией командовал Герой Советского Союза Дорофеев. Полком командовал подполковник Козлов, тоже Герой Союза. Ходил с черной бородой, выглядел, как витязь из сказки. Бойцы его уважали. Человек он был смелый, простых солдат не чурался. Меня он прозвал «красный старшина», за цвет волос. Это сейчас я седой, а в молодости была рыжая шевелюра. Командир роты был вояка со стажем, имел два ордена Красной Звезды.