Чтение онлайн

– Не сталкивались с немецкой реактивной артиллерией?

– Сталкивался. Это жалкое подобие, тот же шестиствольный миномет, я же минометчик, просто нет никакого сравнения и сопоставления с «катюшей». Шесть стволов, нет, жалкое зрелище. У меня одна установка имела 16 ракет.

– Рассеивание залпа было велико на ваших «катюшах»?

– Оно зависело от расстояния, если это было 3–4 км, то овал был более кучный, если 7–8 км, то овал получался в два раза больше. Т. е. на меньшие расстояния была большая плотность, поэтому для уничтожения считались оптимальными 3–4 км, иначе получался слишком большой разброс. В целом точность скольжения была незначительная.

– Зенитное прикрытие у вас было?

– Нет, дело в том, что мы сами старались быстро покинуть позиции, вообще командование держало нас в некотором отдалении от фронта, и мы зарывались в землю, поэтому зениток нам не придавали. Они были скорее как средство защиты пехоты, кроме того, каждый солдат был вооружен автоматом, в случае необходимости он представлял боевую единицу. Все солдаты очень хорошо владели оружием и могли создать определенное прикрытие. Когда мы попали в окружение, врылись, танки были без пехоты, так что мы превратились в пехоту. Но там получилось очень интересно, мы шли по одной из параллельных дорог, немцы отступали, они обошли нас и пошли по соседним дорогам.

– Сколько времени нужно для перезарядки «катюши»?

– Мы могли на этой же позиции делать перезарядку, просто нас берегли, потому что мы себя обнаруживали легко с воздуха и нас могли уничтожить. Поэтому нам был отдан приказ покидать позицию после стрельбы, что мы стремительно и делали. Через несколько минут мы были уже в 10 км от позиции. Но происходили ситуации, когда говорили: «Перезарядить!» И мы делали это, на перезарядку уходило немного времени, 16 ракет надо навесить, каждая по 45 кг, машина снабжения подходит, быстро навешивали, всего занимало минуты 3–4, не больше.

– Как организовывался марш ваших батарей?

– Мы много километров намотали на марше. Последовательность была такая: на первой машине ехал всегда я, и в машине шесть человек, все сидели внутри под чехлом или рядом. Внутри машины в кабине можно было спокойно сидеть троим: водитель, старшина и я. Я хочу сказать, что растягивались, восемь «катюш», восемь машин со снарядами плюс две «летучки», получалось 18 машин, а теперь представьте, если расстояние будет 50 м между машинами, то это уже километровая колонна.

– Как часто беспокоила вас немецкая авиация?

– Она всегда беспокоила. Единственное, что ее постепенно стало поменьше, наших самолетов стало побольше, научились отгонять, сбивать. Но я как-то недавно видел фильм о немецких асах, на их счету сотни наших сбитых самолетов. Это были действительно специалисты, и техника у них была несколько выше по уровню, чем наша. В начале войны особенно. Поэтому особый героизм принадлежал нашим летчикам. Они противостояли немцам на нашей технике. Поэтому, конечно, побеждали своим мужеством. Но немецкая авиация становилась к 1944 г. все малочисленнее и играла менее существенную роль. Я видел перелет американских «летающих крепостей». Вот это потрясающее чувство, небо черное, гудит, и попробуй, не уступи такой армаде. Они делали челночный перелет из Франции на Украину, это могучая сила. Конечно, нельзя не признать, что когда появилась американская техника, их самолеты начали бомбить немецкие аэродромы, фашисты стали нас меньше беспокоить.

– Как складывались отношения с замполитами?

– Как командир батареи я не имел никаких заместителей по политчасти. У нас были только полковые работники. Они знали, что я коммунист, отсюда была большая степень доверия. Приезжали, когда мы находились на отдыхе, устраивали политинформации, выступали, говорили об успехах советских войск. В батарее из 83 человек было восемь коммунистов. Нормальные отношения с замполитами, это деловые люди, хорошо знающие дело политического воспитания. Вообще, в части, которые назывались ракетными, не случайные люди попадали, хотя было много национальностей, что вообще характерно для Советского Союза, но в основном были белорусы и украинцы. К политической деятельности я относился спокойно, как к нормальному явлению, нужно людям разъяснять и пояснять многое, что они могут и не понять.

– С особистами не сталкивались?

– А как же, сталкивался. «СМЕРШ» регулярно к нам наведывался, смотрели, спрашивали у меня, я докладывал им о состоянии дел, или политработникам, или им. У меня никаких претензий к личному составу не было, я умел так работать с людьми, чтобы они четко подчинялись. Никто не совершал никаких проступков, которые могли бы вызвать интерес таких органов. Их же интерес я тоже нормально воспринимал, потому что должны быть люди, которые выявляли недругов.

– Женщины у вас в полку были?

– Нет, наш полк состоял только из мужчин. Если нужно было обратиться в санитарный батальон, то мы находились рядом с пехотными полками, у них уже были женщины. В ракетной артиллерии женщин не было. Вот в 959-м стрелковом полку женщины были, вообще, женщины – особые существа, мы не можем не уважать мать, сестру, поэтому было очень уважительное отношение, очень. Многие из девушек, которые служили, были очень мужественными людьми. Кстати говоря, в стрелковом полку я также сделал вывод, что из всех наций самыми мужественными являются евреи. Вы понимаете, я ст. лейтенант, нахожусь на самых передовых позициях, в 200–250 м уже расположены окопы немцев. Между нами – «мертвое» пространство, где могут быть убитые немцы. Был у командира батальона ординарец-еврей, настолько поражал нас своими выходками, он вскакивал на бруствер и играл на шарманке, не боялся немцев, начиналась стрельба, он соскакивал. Много раз он просился сходить к немцам, в одиночку, устроить шорох там. Но никогда не возвращался без трофеев, всегда либо выбитые зубы немецкие, либо часы, либо еще что-то такое. Это была характерная особенность, какой-то у него был интерес, прыгать мужественно и при этом немножко нажиться. Это же надо, убить несколько человек, еще и зубы у них выбить. Кроме того, война Израиля с египтянами показала, что евреи умеют воевать, мужественные люди.

– В войсках брали трофеи?

– Как-то мы этим не занимались, в Польше я обратил внимание, ребята же на машинах едут, что появились разные подушечки, бисером вышитые, в разоренных и взорванных костелах находили. Но специально не занимались, может, в Германии и занимались, но Польшу мы считали нашим союзником, а поляков нашими людьми, идеи трофеев не было.

– Сталкивались ли с пленными немцами?

– Да, я немножко говорил на немецком языке, поэтому в первые такие встречи я задавал ряд вопросов. Потом мы их отправляли в органы, которые занимаются ими, сами не разбирались, это не наши были функции. Меня же прежде всего, когда появлялся пленный, интересовало его психологическое состояние. Для меня очень важно было почувствовать, что немцы уже не те. И могу сказать, что я понял это, в 1942, 1943, 1944 гг. разница пленных была существенная. То пренебрежительное отношение в 1942 г. к нам, хотя мы взяли в плен, все равно у немцев сохранялось высокомерие, закончилось в 1944 г., когда мы видели перед собой сломленного немца. Я говорил, что немцы умеют прекрасно воевать, в отличие от венгров и итальянцев, но психологически в 1944 г. это уже были совершенно не те немцы. Но я в Москве видел уже колонны немцев, которые вели по Садовому кольцу. Дело в том, что ракетные части имели штабом Москву, там всегда проходило формирование, всякие поездки, поэтому в столице я был и в 1942 и в 1943, и в 1944 г. Там было интересно пленных посмотреть, но пленный есть пленный, все же изменились немцы сильно. А вот когда удавалось видеть пленных итальянцев или венгров – они были несчастными людьми, без немецкого высокомерия и превосходства.

– Как награждали в ракетных войсках?

– Меня представляли четыре раза к правительственным наградам, но я получил только две: орден Красной Звезды за дуэль и Александра Невского за Белоруссию. Могу ли я объяснять почему? Нет, не могу, но справедливо ли это? Нет, конечно. После войны уже вручили Богдана Хмельницкого и Отечественной войны I степени, но это просто памятные ордена. Понимаете, я представлял своих солдат к наградам за их деятельность, всегда получали. А вот то, что мне не всегда давали, это дело командования, им видней, почему я получил два, а не четыре ордена, почему я ст. лейтенантом воевал всю войну. Главное, я приехал в Москву, мои же ребята подполковники, майоры, кто-то даже полковником стал, а я как был старшим лейтенантом, так и остался. Хотя справедливости ради надо уточнить один момент, подпортивший мне послужной список. Однажды мы переехали километра три вперед в такую балочку, и вдруг был по телефону приказ: «Немедленно дайте залп, на штабной КП маршала Малиновского движется колонна танков с пехотой». Я не успел подготовиться, скомандовал: «Расчехлить! К бою!» Но когда на карте измерял, то должен был стрелять сюда, а я переехал, но взял расстояние со старой позиции, поэтому мой залп перелетел танковую колонну. И все равно мы ударили по пехоте, но наши-то рассчитывали ударить по танкам, а я попал по пехоте. Конечно, танки развернулись сразу же, и Малиновский был спасен, правда, мне за это награду не дали.