Чтение онлайн

– Как мылись, стирались?

– Со вшами были проблемы. И что интересно, особенно заели нас вши вот здесь, на Украине, когда мы приблизились к западной части. Как же боролись: к нам приезжало специальное подразделение, где мы впервые за долгие месяцы и даже годы мылись в бане, а одежда вся наша проходила специальную обработку, пока мы мылись. Когда мы выходили, выдавали горячую-горячую одежду. Причем проблемы были именно на Западной Украине, в других местах как-то терпимее было.

– Как кормили в ракетных войсках?

– Питание было хорошее, причем не потому, что я офицер, я питался из общего котла.

– Как вас встречало мирное население на Украине, в Белоруссии?

– Честно, самые лучшие люди – это жители Донбасса, прекрасные люди. Курские деревни очень неприветливо встречали, как это ни странно. Понимаете, ведь во время жары хочется пить, а они в воде отказывали. Правда, мы только краешек Курской области зацепили. А вот Донбасс, Запорожье – хорошее нормальное отношение, самым сложным было, когда мы вступили в Западную Украину. Там было очень сложно, жители прожили под советской властью всего несколько лет, а мы двигались вместе с частями, которые производили зачистку от тех, кто сотрудничал с немцами. Мы были свидетелями, когда многих полицаев и так далее при нас арестовывали. В Днепропетровске когда мы жили, хорошее отношение было. Но нет более близкого мне по духу народа, чем белорусы. Нищие, одетые в тряпье, они готовы были отдать все, потому что четверть Белоруссии немцам не принадлежала, они так и не отдали эту территорию, это был очень мужественный народ. Я как ленинградец знаю, что каждый человек в Ленинграде отличается от москвича, они все-таки немножко хамоватые. А вот душевный народ – это питерцы, и белорусы были с нами чем-то схожи, мне по душе этот народ. И в Западной Белоруссии, которая также ранее принадлежала Польше, я был свидетелем зачистки, ведь «катюши» обычно двигались за 6–7 км от линии фронта, и мы были свидетелями этого. Специальные части быстро собирали жителей и спрашивали, кто сотрудничал с немцами. Те указывали, один, второй, третий, их сразу отбирали, еще кто сотрудничал, полицаем был, к примеру. После отобранных заставляли рыть яму и без суда и следствия расстреливали. Так поступали с западными украинцами и западными белорусами. Это значило, что идет власть советская, которая не терпит никаких иных видов права и взаимоотношений, кроме коммунистических.

– Как складывались взаимоотношения с населением в освобожденных странах?

– Самое смешное заключается в том, что мы всегда считали, что несем свободу. Но как только пересекли границу с Польшей, мы увидели вместо наших покрытых соломой хат великолепные дома крестьян, увидели, что они живут лучше. Женщины, как мы увидели, не одевались, как наши, в тряпье и платки, у них были красивые прически. Казалось бы, «Пшесько едно война» (в пер. с польск.: все равно война), но ничего подобного, женщина все равно оставалась женщиной. И это было прозрение о том, как мы можем освобождать народ, который живет лучше нас. Оно стало приходить в голову, сказалось на общей обстановке. В целом, когда мы вошли в Польшу, отношение поляков было довольно интересным: они увидели новую армию, армию в погонах. Офицерские части, у них колыхнулось какое-то чувство. Тем более мы сопровождали Польскую армию, сформированную Союзом, это были те же советские люди, одетые в польскую форму, просто многие из них были действительно польской национальности, они воевали за наше правое дело, гнали немцев с нашей территории. И настоящие поляки все время допытывались, просили нас спеть Гимн СССР. И когда мы запевали этот гимн, в котором были слова, что Русь сплотила все остальные части, это был величественный гимн, не «Интернационал», это тоже сыграло определенную роль в настроении поляков. Но у нас были интересные встречи с польским населением, они проходили под такой эгидой: «Мы славяне, мы западные славяне, вы восточные. Если бы славянская нация вся объединилась бы, чехи, все, какой же великий это был бы народ!» Вот почему-то при встречах, возникало чувство славянского единения, братства. Кроме того, близкий язык, правда, у них католическая церковь, не православная, это не единило нас. Но видели, что славяне бьют немцев, возникало внутреннее чувство славянского патриотизма. А помните, какой славянский патриотизм привел к поражению Турции в 1877–1878 гг., сколько наших тогда шло, чтобы болгар, сербов как славян освободить. Мы же принесли свободу Балканскому полуострову, и они всегда вспоминают, реально, то, что происходило в те годы. Такое отношение в Польше я увидел в первый раз, сливяночку наливают, и за дружбу славян. Это было очень приятно, но мы чувствовали, что уровень культуры внешней, одежда, дома, убранство у поляков очень высокий по отношению и к Украине, и к Белоруссии. У поляков, в отличие от нас, также нет существенной разницы между городом и деревней.

– Каково ваше отношение к партии, Сталину?

– Для того чтобы показать, что за строй, я несколько отвлекусь от войны. Когда в 1969 г. пришла из Парижа информация: «Господин (а мы все тогда товарищами были) Новиков, Вы избраны экспертом ООН», я уехал и работал за границей, читал лекции на французском языке в Сенегале, Мали, Алжире. И когда я вернулся, в ЦК партии мне сказали: «Все, связей никаких, никакого общения. Всех, кого вы там знали, забыть. Мало ли, что вы были экспертом ООН, у вас образовались лишние контакты, их исключить. Понятно?» Понятно. Очень жестко в этом плане. Идеология проводилась, пока этот строй существовал. В то же время я хочу сказать о роли Сталина, потому что невозможно сегодня в спорных дискуссиях выявить роль этого человека. Ведь я пострадал, был репрессирован, отец мой расстрелян. Казалось бы, кроме ненависти к Сталину, у меня ничего не должно было быть. Я должен сказать следующее, мое четкое представление. Мы готовились к войне, и то, что мы отодвинули границы, присоединив Западную Украину и Западную Белоруссию на 350–400 км на запад, это был великий правильный шаг этого человека. То, что он начал войну против Финляндии, тоже важно, потому что мы не знали, что такое минометы, автоматы. Мы почувствовали, что в техническом отношении хуже вооружены, чем финны, мало того, что финны сражались за свою территорию. Поэтому особых побед там не получили, а потери был огромны, но эта война тоже отодвинула границу, немного хоть, от Ленинграда. Впоследствии это тоже спасло Ленинград в какой-то степени. Освобождение Молдавии также означало, что граница была отодвинута. Эти шаги я оцениваю как правильный стратегический план военных действий, кроме того, в ходе этих действий выяснялась наша действительная подготовленность к войне. Обратите внимание на тот факт, что меня взяли солдатом, но в часть, которая готовила офицеров. Значит, всех 10-классников, вне их воли призывали в части, которые готовили будущих офицеров, это тоже подготовка резервов для большой войны. Сталину нельзя простить оплошности начала военных действий, либо его усыпили, либо немцы сумели его переубедить. Поэтому он был в растерянности, естественно, он почувствовал, что совершил огромную стратегическую ошибку. Но все-таки нашлась в нем сила и воля, битву под Москвой мы выиграли, последующие сражения он вел себя как руководитель, как главнокомандующий. И в памяти ни одна из битв и сражений, кроме начального этапа, не может быть не связана с именем Сталина. Это был, конечно, великий человек. Величие его заключалось в том, что в этой неграмотной стране он силой принуждения, как в свое время Петр, сделал страну со всеобщим образованием. У нас не было индустрии, но была создана в результате индустриализации могучая танковая и авиационная промышленность. Конечно, хотя это и однобокое развитие, но у нас были великолепные артиллерийские системы. Все это говорило о том, что мы под руководством компартии сделали очень серьезные шаги вперед. Поэтому я смотрю с исторической точки зрения на Сталина как на великого руководителя страны, личность неординарную. Правда, ему никогда не простит наш народ, что он сделал ГУЛАГ основой строительства многих, даже оборонительных, сооружений. Вот что мне стало ясно, к примеру, по Ленинграду. Как я позже узнал, в Ленинградский университет приходил представитель госбезопасности и говорил: «Вот, у вас есть 120 врагов народа. Представить списки врагов народа, но учтите, что они должны быть крепкими физически!» Что это такое? Это подбор для ГУЛАГа, конечно, тех людей, которые не говорили хорошо про советскую власть, но им нужны были крепкие физически. Через некоторое время, месяца через полтора, снова приходит представитель госбезопасности: «А у вас осталось еще 45 врагов народа. Но тоже нужно, чтобы они были физически крепкими». Это была страна бесправия, без всякого сомнения. Ему нельзя простить репрессии, в том числе гибель цвета Советской армии перед войной. В 1937–1938 гг. было уничтожено практически все командование РККА, я считаю, что это замечательная победа немецкой разведки. Они подали списки якобы завербованных ими, и мы обескровили армию, хорошо, что наш народ талантливый, и мы смогли позже выдвинуть других, кроме того, некоторые вернулись из репрессий и стали командирами. Но то, что это был удар по подготовке страны к войне, несомненно. Ну и начало войны, ведь мы на 22 июня по своей силе не были слабее немцев. Внезапность нападения, полная неразбериха начала войны привела к трагическим последствиям. Это надо же такую глупость сделать. А так, конечно, Сталин – личность великая, кстати, жил он скромно, отец мой рассказывал о том, что это был очень простой и скромный человек с огромным проницательным и пронизывающим взглядом. Мой отец готовил постановление ЦК партии, несколько раз к нему приходил, и Сталин говорил: «Слушай, Новиков, когда ты научишься русскому языку? Вот смотри, из твоего предложения я вычеркиваю это и это, из абзаца превращается в предложение, но как звучит!» Он умел очень лаконично мыслить и излагать мысли. Обиды у меня на этого человека нет, я прекрасно понимаю, что без жестокости и силы центрального руководителя вряд ли могла бы быть и Победа, это тоже ясно. Но все же слишком великие жертвы, война велась любой ценой, можно было намного меньше жертв иметь во время войны.

– Сохранялась ли какая-то дистанция между командирами и подчиненными?

– Вы знаете, с момента, как я стал офицером, я всегда чувствовал разницу. И это нужно, потому что если возникает чувство панибратства, не будет дисциплины, со времени, как я стал лейтенантом, мне подчинялось семь человек, а когда был назначен командиром батареи, мне подчинялось 83 человека, я всегда старался быть требовательным, но справедливым, не допускал глупостей. Как у офицера у меня имелся денщик, и даже с ним у меня всегда отношения были как у офицера с рядовым, прямо скажу, как господина к слуге, он должен был, ординарец, выполнить все мои указания, собрать офицеров, объявить построение, он необходимая рука. С ним, хотя, казалось бы, он и вещи мои чистил, и еду приносил, тоже никогда не было панибратства. Считаю, что такое мое отношение привело к небольшим потерям в батареях. За всю войну я потерял всего четыре человека, в том числе ординарца. В боях под Ковелем, когда наша батарея была атакована авиацией, он, дурачок, вскочил, хотел перебежать в окоп, а этого делать нельзя, земля спасала, и ему оторвало левую руку, мы его похоронили. Это был настоящий украинский парнишка, очень жалко его, если бы Ваня не побежал, он был бы жив, но захотел переметнуться в другой окоп. Храбрость – такая вещь, может, решил блеснуть, что ничего ему не будет, а осколком оторвало руку. Также убило одного моего командира взвода, дело в том, что объединенные батареи стали называться взводами, первым и вторым, и вот 2-м командовал лейтенант Прасолов, его убило шальной пулей. Мы просто стояли в лесочке, ни немцев, никого, а пуля вдруг раз, и прилетела. В Белоруссии потерь не было, только два человека в Польше погибли. А так я старался сохранить людей. Очевидно, этим и объясняется одна особенность – в годы войны участвовавшим в непосредственных военных действиях через каждые 6 месяцев присваивались очередные звания. Я пришел ст. лейтенантом и ушел ст. лейтенантом, хотя прослужил два года войны все время на передовых позициях. Мы не потеряли людей, а полковник Кислицкий не торопился, потому что дать звание – значит, надо выдвигать меня куда-то, а потерь не было во всем полку.

– Как бы вы определили роль командира в бою?

– Я считаю, что именно в ходе войны отрабатывалось мастерство ведения боя, то мастерство Победы, которое затем сыграло решающую роль в битве за Берлин. Это было то, что мы называем преодолением себя, ведь человеку свойственно чувство страха. Но когда оно один день, второй, четвертый, чувство становится обыденным, и привычка к нему устраняет животный страх, который присущ человеку. И второе, я один иду, свистят пули, я кланяюсь, но вот я иду во главе группы солдат, я офицер, что я делаю? Пулям уже не кланяюсь, чувство мужества возникает еще из психологического состояния, командир не может быть не смелым, он должен быть храбрым, показывать пример. Поэтому чувство храбрости – это умение преодолеть страх во имя долга. А долг у нас был, надо было освобождать страну.

– Как вы встретили 9 Мая 1945 г.?

– Это было в Ленинграде, я тогда военкоматом был направлен преподавателем военного дела в Ленинградское художественное училище, стал там секретарем парторганизации, в училище не так много было коммунистов. Устроили большое торжество, водки было выпито много, стрелять я не стрелял, просто у меня уже ничего не было. Я испытал прежде всего чувство облегчения, потому что война принесла столько горя народу, а в Ленинграде это особенно ощущалось. 9 Мая для меня святой праздник.

Я окончил десятилетку в 1940 г. У нас была альтернатива – либо идти в армию на ускоренные курсы подготовки офицеров запаса, либо поступать в военное учебное заведение. Я сам туляк, оружейник, и я решил поступить в оружейно-техническое училище. С января 1941 г. нам в училище начали менять график занятий. Вместо 6 лекционных часов стало 8—10, мы почти спали сидя. Матанализ и английский убрали, зато увеличили количество практических часов. Стали ходить в патруль на железную дорогу – на запад пошли эшелоны с войсками. Они останавливались, не доезжая до станции. Конники выводили лошадей, а мы оцепляли это место. В конце мая 12 человек, в том числе и меня, выпустили досрочно, присвоив нам звание лейтенантов. Направили нас под Владимир в лагеря, где мы переподготавливали призванных на сборы запасников. Тогда на вооружение стали поступать АВС, СВТ, пулеметы ДШК и ротные 50-мм минометы. СВТ – очень нежная. Когда мы отступали, каждый старался их выкинуть и на «мосинку» поменять. Те, кто снайперил с оптикой, те ее держали, а так – нет. «Максим» сложный пулемет. У него лента матерчатая – отсыреет, перекашивается. Тяжелый был, но безотказный. ДШК – хороший, безотказный пулемет. От 50-мм миномета толку мало – дальность стрельбы небольшая. Их тоже побросали. Вот ДП хороший пулемет – это «винтовка». У немцев пулеметы были лучше. В конце войны у меня в машине немецкая снайперская винтовка лежала – хорошая вещь с отличной оптикой. Но мы из нее больше по уткам стреляли. Один раз прибил двух, а они нырковые, их и есть нельзя. Зря загубил. Немецкие бинокли были отличные. Наши перед войной выпустили, а там, в устройстве подгонки окуляров использовали силумин – ломался в две секунды. Радиостанции у них были лучше. Наши – 6-ПК… Я же сам бывший радиолюбитель! Открываешь ее, а там все на соплях! Даже блоки не смонтированы! Ой-ёё-ёй! Вот РБ и РБМ это нормальные станции, 15–20 км берут. Мы же с нуля войну начали… Как мы выскочили, я не знаю… Если бы дикие усилия не применили после финской – конец нам!

Когда объявили, что началась война, нас погрузили в эшелоны, и мы поползли на фронт. Ехали с песнями, думали, через две недели в Берлине будем. Только проехали Москву, нам начали попадаться разбитые платформы, беженцы, эшелоны с ранеными. Петь мы перестали – насторожились. А за Ржевом нас высадили, и мы вошли в лес. Вот тут нас первый раз пробомбили Ю-87е. Там стояла поленница, и ты знаешь, я не помню, как я в нее влез! Долбили нас минут 20. Волнами. Вылез – гарь, дым. Рядом стоял кавалерийский полк…Тяжело было смотреть на бьющихся раненых лошадей… Вот так началась моя встреча с войной.

Первые недели четыре как в тумане – ничего не помню. Потом меня вызывает Кузнецов, командир нашего 922-го полка 250 дивизии: «Ты знаешь «сорокапятки?» – «Да». – «Вот тебе батарея, иди принимай – комбата убило». Встречает меня старшина. Мне еще и 20 нет, а ему за 30, с усами. Подводит коня – дончак, танцует. Ой! Я же не кавалерист! Он посмотрел на меня: «Да… Ты комбат це не конник…» Очень это ему не понравилось. Привели мне лошадку маленького роста смирную. Она была контужена и когда слышала гул самолетов, начинала дрожать и шерстка дыбом становилась. Взгромоздился я на нее… Три дня проскакал. Сошел – ходить не могу. Солдаты хихикают – они конники, а командир – мальчишка и ездить не умеет… Достали мне подрессоренный тарантасик. Сена бросили – хорошо.

Потом отходили за Смоленск. Бомбили нас непрерывно – только к ночи передышка. Танки нас как собак гоняли. Все разбегутся, потом услышат стук кухни – смотришь: собираются. Вышли к городу Белому. Там были тяжелые бои. Под Белым нас трое суток бомбили без перерыва. Представляешь, какое месиво там было? Осталось два орудия. Конечно, и мы стреляли. Помню, машину сожгли, стреляли по бронетранспортеру… черт его знает, по-моему, он загорелся. Там ведь как было – стрельнул, передки к орудию и дальше… Один раз по танкам стреляли, но никого не подожгли. Трудно было… Под Смоленском у немцев в воскресенье выходной был. Это потом уж мы научили их «родину любить».