Чтение онлайн

Андреева А.Ф., учительница русского языка и литературы. с. Ковельщина, 1939 год

Когда закончила педучилище, мне еще не было 18 лет, тогда как раз выборы проходили, я даже еще не голосовала. Направили меня в школу вести русский язык и литературу в с. Ковельщина, я ведь очень грамотно писала, без ошибок, все диктанты только на «отлично». И в целом очень любила русский язык и литературу, наизусть читала Пушкина. Меня назначили в только открывшийся восьмой класс, ребята пришли, которые раньше не учились, теперь пришли, старше меня на 2–3 года, сидят, а я читаю им письмо Татьяны к Онегину, сама боюсь им в глаза смотреть, такой вот преподаватель их учил. На танцы не ходила, хотя была молодая, но стеснялась, все-таки преподаватель русского языка и литературы. Вечерами то сижу проверяю диктанты, то готовлю по литературе какое-нибудь выступление. Очень было много работы. А еще в 1939 году директора школы призвали на финскую войну, и меня на какое-то время поставили исполняющей обязанности директора школы, не было ни бухгалтера, ни финансиста, а я так не любила математику. Как составлю ведомость на школьную зарплату, округляю копейки в рубли, поеду в районо, они мне все перечеркнут, заставляют переписывать. Ездила по району, заготавливала дрова на отопление школы, что только на мне не висело, я так плакала, никуда не ходила, времени свободного не было. И вдруг, когда мне исполнилось 18 лет, меня сразу же приняли в партию. И не предложили, а заставили пойти первым секретарем Бельского райкома комсомола. Я была очень ответственная во всем, если мне дадут задание, я все должна сделать, как положено. Белый райцентр, а кругом села, деревни, поэтому я ездила на велосипеде, комсомольские собрания и другие молодежные мероприятия проводились в вечернее время, после работы. Бывало, где-нибудь до 12 часов в колхозе или совхозе сижу, провожу собрания, ночью еду обратно, темно совсем. Как-то ночью возвращалась на велосипеде, и вдруг навстречу идет обоз, на лошадях везут сено на сдачу. На телегах большие копны сена, и как раз обоз идет по мосту, перил никаких нет, там речка, и крутой склон, а у меня отказали тормоза. Я не могу остановить велосипед, крутой холм идет к речке, я качусь вниз, не знаю, как быть, переживаю. Напряглась вся и по кромке моста проехала рядом с колесами телег. Только дотянула на ту сторону и упала, разбилась вся. На всем же ходу, не могу остановиться, поломала все спицы, ноги ободрала. Очень морально переживала происшествие, попала в больницу, первое время от испуга заикалась, каждое слово два раза повторяла, но все равно через два дня сбежала. Мне ребята принесли одежду, мою же сняли в больнице и не дают, но я все равно сбежала, врач потом долго возмущался, я же 1-й секретарь райкома комсомола, в бюро райкома партии заседала, меня все знают в городе.

В 1940 году надо было ехать на отчетно-выборную областную комсомольскую конференцию в Смоленск. Меня, конечно, как первого секретаря избрали делегатом на конференцию, я бегала, собирала все материалы для выступления, по всем вопросам советовалась в райкоме партии. И вдруг однажды по дороге в райком начался такой дождь, настоящий ливень. Я забежала в подворотню, и в это время шел мой будущий муж Илья, летчик. Он приехал в отпуск к родным, и тоже под дождь попал, и забежал в ту же подворотню. Стоим с ним, он на меня посмотрел внимательно и сказал: «Ой, а я вас немного знаю». Действительно, Илья окончил то же самое педучилище, что и я, только раньше на два года, и его призвали в Ейское летное училище Военно-морского флота им. Сталина. У него в тот день была бескозырка, на которой даже было написано: «училище имени Сталина». Заведение морское, он в бескозырке, в тельняшке, как раз закончил училище. Откуда он меня знал? Когда я только-только оканчивала училище, директор моей школы часто приезжал в наш город, у него сестра училась вместе с Ильей. И директор часто приглашал в кино их вдвоем и меня. У нас-то денег не было, директор покупал билеты, и мы вчетвером ходили в кино почти каждые выходные. Поэтому Илья меня знал, но я же тогда была маленькая, худенькая, а теперь поглядел и говорит: «Ой, вы теперь настоящая девушка стали!» Так мы с ним познакомились по-настоящему. Началась у меня с Ильей дружба, он ходил каждый день ко мне на работу, а мне некогда, надо ехать на конференцию, в Смоленск, я собираюсь. Наконец поехала туда и пробыла пять дней в Смоленске. Сначала конференция, потом семинар для новых секретарей. Нас в театр водили, помню, там я в первый раз посмотрела спектакль «Коварство и любовь» в исполнении смоленской труппы. Так переживала за героев, которые поклялись друг другу в верности и вместе погибли. И забыла про своего летчика.

Курсант Ейского училища им. Сталина ВМФ Цымбалюк И.М. 24 февраля 1938 года

Приезжаю назад в г. Белый. Меня на вокзале встречает наш извозчик на лошади, которая числилась в райкоме комсомола. И он мне говорит: «Ой, Шура, тут ходил какой-то летчик, каждый день, все спрашивал, когда вы приедете». Только мы проговорили, и появился Илья. Ему надо уезжать, отпуск кончается, а он со мной встретиться не может. Отошли в сторонку, и он сразу сделал мне предложение. Я говорю: «Да вы что, замуж, я не могу сейчас пойти замуж, у меня нет ни кастрюль (сами видите, какой детский уровень сознания тогда был у меня), ни примуса. Поэтому, какая я там могу быть жена». Я отказалась категорически. И Илья уехал в Евпаторию, его направили в 32-й истребительный авиаполк. Только приехал, сразу говорит: «Я женился!» На самом-то деле только предложение сделал, а сказал всем, что женился. Писал мне каждый день, а потом приходит мне посылка. Начальник почты звонит: «Шура, тебе посылка». Я думаю, Господи, кто мог мне прислать, родители у меня бедные, что пришлют, картошку?! Но начальник почты говорит: «Из Крыма посылка». Я перепугалась, решила назад ее отослать. Говорю девчатам из учетного отдела и своему секретарю пойти на почту и отправить посылку назад, а то он подумает, что раз взяла посылку, то все, значит, согласна замуж выходить. Но девчата меня отговорили, ведь был как раз канун дня Октябрьской революции, очень большой праздник. Они пошли, получили посылку, а там: пачек 10 шоколада, ведь летчики тогда за каждый вылет получали шоколад, крымские груши, виноград. Мы накрыли стол, всех пригласили, даже из райкома партии, у них такого стола, как у нас, не было. После этого я написала Илье письмо, что не могу за него выйти, что у меня работа, просила больше не писать. Тогда мой летчик пошел, взял на меня как на жену проездные, и дает телеграмму: «Выезжаю, встречай». Представляете мое положение, звоню его родственникам, говорю им, вы его встретьте, приезжает Илья, а они мне в ответ: «Тебе он телеграмму дал, ты и встречай». Но я не могу, работы столько, тогда они попросили дать лошадь, я распорядилась им выделить нашу райкомовскую лошадь и повозку. И попросила, чтобы он к ним поехал, но Илья нет, приехал с чемоданом прямо ко мне на работу. Вот и все! Что делать, я мечусь, нервничаю, переживаю. Он пошел в райком партии, говорит, что так и так, забирает меня. Ему возражают: «Так вы же еще не женились!» А Илья и отвечает: «Так мы поженимся, вот сейчас и зарегистрируемся». Начал меня агитировать так сильно, что не знаю как. Ну что, пошли, зарегистрировались. Илья имел фамилию Цымбалюк, когда регистрировались, я говорю: «Боже, такая фамилия, что я даже сама не могу произнести! Только на свою фамилию согласна зарегистрироваться». Он согласился, его родители присутствовали, а мои не смогли приехать, далеко жили, в 50 км от города, отец не мог оторваться от работы, мать болеет. Его родители накрыли быстренько стол, отпраздновали. Но меня райком не отпускает с должности, и тогда Илья дал телеграмму в ЦК, и ЦК, в свою очередь, дает телеграмму райкому: «Немедленно освободить от работы». Такой он был настырный. И я передавала все дела своему заместителю ночью, потому что у мужа заканчивалась неделя отпуска, на которую его отпустили. А его две сестры складывали мои вещи. Утром рано мы уехали, сели на поезд, следующий в Евпаторию. В Москве он мне купил красивое пальто. Вдруг в купе к нам подсаживаются двое летчиков, я внизу, Илья наверху на полке спит, он всегда, где сядет, там сразу и спит, такой характер у него был спокойный. А летчики уговаривают тем временем меня пойти с ними в ресторан, но я говорю: «Да нет, что вы, я не пойду». Тогда они у меня спрашивают, кто такой Илья, а я стесняюсь сказать слово «муж» и, представляете, говорю им: «Это мой брат». Они пошли обедать и принесли мне оттуда и пирожных, и конфет самых разных. Илья тем временем проснулся, спускается и удивленно спрашивает: «А что вы тут такое делаете?» Летчики ему отвечают: «Да вот, вашу сестру угощаем». Илья сразу взвился: «Какую сестру, это же моя жена, а никакая не сестра». И как приехали, он меня дома ругал страшно, чтобы я больше таких вещей не делала. Так началась наша совместная жизнь.

Приехали в Евпаторию. Аэродром тогда располагался на въезде в Евпаторию по симферопольской трассе, справа от нее и был размещен аэродром. И здесь построили три новых 3-этажных дома для летного состава, Илье и двум его товарищам в одном из этих домов выделили трехкомнатную квартиру, все три летчика поженились, и каждому досталось по комнате, нам самая большая, зал. По номеру получили один комплект мебели на всех, и наши мужья разыгрывали, кому что достанется, нам достался гардероб, а соседу рядом диван. Нашли там себе кровать, устроились. Они все время на работе, то дежурства, то полеты, эскадрилья вылетала все время в Севастополь. Там дежурили по неделе, то есть в это время Ильи дома нет. Прилетает одна эскадрилья, сразу же другая улетает. Они дежурили на аэродромах в Бельбеке и Херсонесе. Однажды прилетели все самолеты, а Илья не прилетел, ему дали задание отвезти пакет в какую-то часть, поэтому его не было. День нет, два нет, я ничего не соображаю, но все понимают, что что-то случилось. Оказывается, в это время как раз начались сильные дожди, и у него отказал мотор, он совершил вынужденную посадку в степи Черноморского района. В связи с тем, что начались дожди, самолеты не могли вылететь на поиски. Но мне никто ничего не говорил, хотя уже знали, что что-что случилось, только говорили мне, что все нормально. И вот прошло дня четыре, его нет, потом погода успокоилась, все-таки взлетели, нашли его самолет в степи, самого Илью на самолете отправили в Евпаторию, а на место аварии привезли мотористов и ремонтников, ведь отказал самолет. И он мне рассказывал, что когда он в степи сидел, у самолета бродили волки, их в Крыму тогда немало было, хорошо, что у него был пистолет с собой, он от волков отстреливался. Питания с собой не взял, питался диким луком, который собирал в степи. Приехал худой, заросший, сразу дали ему на неделю отпуск. Мы с ним ходили везде, гуляли, каждый день в ресторан ходили.

И представьте себе, в 1941 году у нас уже все знали, что будет война, вот такое страшное дело. Но все почему-то думали, что война будет не с Германией, ведь с ней мы заключили договор, а с Англией. Все были настроены на то, что англичане будут наступать на Крым, готовились к обороне полуострова. В Евпатории каждую неделю постоянно были учебные тревоги, гасили свет везде, сделали специальные занавески на все окна, и в домах, и в учреждениях темными занавесками все окна закрывались. Из газет кресты клеили на окнах, чтобы при бомбежке не бились стекла, идешь по городу днем, все это видишь. Но 25 мая муж прилетел из Севастополя после недельного дежурства и говорит: «Сегодня над городом были немецкие самолеты. Но нам не было команды подняться и дать им отпор». Командование сдерживало наши самолеты, хотя немцы всё фотографировали. И предупредил меня: «Ты только никому не говори, а то тебя еще обвинят за распространение закрытой информации». Тогда за этим очень строго следили, чтобы ничего армейского не просочилось. Так что знали все же, что война может быть.

В июне, в 10-х числах, объявили, что летчики должны поехать в лагеря на сборы на целый месяц. Илья мне предложил уехать, ведь что бы я одна сидела в квартире, он-то из лагерей ко мне не смог бы приезжать, его ожидало обучение и напряженная подготовка. Он предложил: «Ты поезжай к родным, там побудешь, а мне после лагерей дадут отпуск, я к тебе приеду». Так и решили, он мне билет достал, я поехала в г. Белый. На станции меня встречает отец и говорит: «Шура, война! Фашисты напали на нашу страну, сегодня Молотов в 12.00 выступал и объявил о нападении, хотя у нас был договор». После этого практически сразу же начались бомбежки, Смоленск уже горел, немцы ведь очень быстро прошли наши границы. Я не знала, что делать, как там муж, как все, думала, что ему там может быть трудно. Поэтому побыла у своих родных два дня, начала метаться и решила добираться к его родным в г. Белый. А тут пошли разговоры, что немцы высаживают десант, как раз в том месте, где я должна перейти через р. Сотню по мосту. Но я спокойно добралась, никаких немцев не встретила, может быть, они не возле дороги высадились. В общем, добралась до родных Ильи. Вскоре мы уже знали, что 27 июня горел Смоленск, все горело. И вдруг налет, 40 немецких самолетов бомбили Белый, разбили все в пух и прах. А где мы должны прятаться? Выбежали из дома и легли в картофельных бороздах, каждый в отдельную заполз. Вот так защищались от бомбежки, как нас не ранило осколками, до сих пор не могу понять. Город весь сожгли, большинство построек разбили. Все стали готовиться уходить в леса, зарезали барашков, начали сушить мясо, хлеб испекли. Все занимались только вот этой подготовкой. Так как лошадей забрали в армию, запрягли коров, нагрузили на них припасы и на коровах поехали в лес. Кругом же города дремучие леса расположены, прошли глубоко, прежде чем остановились. Со мной были моя свекровь и сестры мужа, а отец Ильи был больной, сказал, что будет умирать в родном доме. Остался в бане, мы его обеспечили питанием, потом сестры мужа его навещали, пока немцы не заняли город. Все жили в лесу, всухомятку питались, а я решила добираться до ст. Нелидово, оттуда уже в Крым. Сказала об этом родственникам мужа, я ведь перед тем, как уезжала в Евпаторию, оставила им свой велосипед. Теперь забрала его назад, так как до станции было 40 км. Добралась до станции, там пошла в комендатуру, показала свои документы, что я жена летчика Черноморского флота, паспорт с евпаторийской пропиской. Денег с собой нет, попросила коменданта как-нибудь помочь, он отвечает: «Ну как я могу тебе помочь, если все эшелоны с техникой и матчастью идут только на запад, а отсюда в Крым ничего не идет». Тогда я попросилась куда-нибудь с грузом, где поближе к Крыму, они меня посадили рядом с машинистом в один поезд. Копоть, грязь, все это на меня, но главное, что я еду. Спрашиваю у машиниста, куда едем, а он сам не знает куда. Хоть дал мне чего-то, поела, а то голодная была. Доехали до какой-то станции, где нам объявили, что путь разбит и дальше эшелон не пойдет. Пока повернули на Вязьму, подъезжаем к городу, он разбит, никакие поезда не принимает. Эшелон остановился, пассажиры слезли, отправили нас дальше за Вязьму на восток, никто ничего не знал. Пошли пешком, Вязьма горит, страшно, кое-как до следующей станции дошли. Там сели на какой-то поезд, куда идет, сами не знаем, главное, что идет.

Привезли нас в Брянск, в городе бомбят, но немцев не было. Посидели, я пошла в комендатуру, попросила помочь добраться до Крыма. Они сказали, что посадят меня на поезд до Орла, оттуда, согласно имеющейся у них информации, поезда на Крым шли свободно. Сутки я в комендатуре провела, посадили меня не на поезд, а на какую-то дрезину. Приехала и поразилась – в Орле тихо, спокойно, поезда ходят. У меня же нет ни денег, ничего, снова пошла в комендатуру, они меня посадили на поезд в Крым, и очень удачно, на евпаторийский. Залезла на верхнюю полку и уснула крепко, что, где мы едем, ничего не знала. Не ела, но это терпимо, а вот спать хотелось, часов 12 проспала. В Евпатории вышла, вся грязная, чумазая, в мазуте. Платье на мне было, настоящее крепдешиновое, красивое, а стало все черное, в гари. Как приехала, жены наших соседей меня увидели и перепугались: волосы все слиплись, все черное, соседки давай меня в ванную, купать, обмывать. Они уже знали, как действовать, у моего мужа соседом был его большой друг, комиссар полка, Федя Русяев, он быстро в Севастополь сообщил моему мужу, что приехала жена, «с фронта». Дали Илье У-2, он прилетел, глянул на меня, перепугался. Я ему все рассказала, он меня снова предупредил, чтобы я больше никому не рассказывала о своих приключениях, так как меня могли обвинить в паникерстве. Сказал, чтобы даже нашим соседям не рассказывала. Вот так я снова оказалась в Евпатории.

Только я приехала, это было в августе, как в сентябре началась эвакуация из Крыма. Жены летчиков должны были быть эвакуированы на Кавказ по приказу командования. У комиссара полка мать, Александра Семеновна, жила в Сталинградской области, и мне муж сказал, что я поеду к ней, буду там жить вместе с женой комиссара. Всех вывезли в сентябре, а я отказывалась ехать, хотела остаться с Ильей, но он говорил, что нельзя, тем более я была в положении. Кроме того, я же была коммунисткой, если немцы зайдут в город, меня в первую очередь расстреляют, поэтому надо уезжать. Все-таки уговорил меня Илья, я поехала в конце сентября, опять на перекладных. Каким-то кружным поездом добралась до Кавказа, вышла на какой-то центральной станции, там пересела на поезд, который шел в Сталинградскую область. Это был грузовой эшелон, при поезде был сопровождающий, еврей, шустрый такой. Он предложил мне сесть на тюки какие-то, местечко маленькое, но я поместилась. Двери задвигаются, ни воздуха, ни света. Правда, днем на остановках забегал сопровождающий, интересовался, как я, не задыхаюсь ли. Я отвечала: «Естественно, задыхаюсь. Вы, пожалуйста, открывайте двери во время остановок, душно». Также он приносил мне покушать, хлеб с маслом, еще что-то, добрый был человек. Ехали долго, особенно долго стояли на станциях, но еще не бомбили. В итоге добрались до Сталинграда, я вышла, поехала на попутной подводе на станцию Елань в 20 км от города, там жила Семеновна. У нее уже жила жена другого летчика, приехала жена комиссара полка, затем я. Семеновна всех приняла, очень добрая женщина, хорошая, хотя размещались тесно, я спала на сундуке. Это был уже октябрь 1941 г. Наши отступали, чтобы не сидеть просто так, я пошла на трехмесячные курсы медсестер при военкомате, хоть и была в положении. Во время учебы все время были на практике в госпитале, с носилками ходили, на операциях присутствовали, уколы делали. Тренировали нас как положено. Отучилась, сдала все зачеты. Меня взяли в госпиталь на работу, там я выступала среди раненых, рассказывала, читала им стихи, сводки Совинформбюро, все комментировала. Поэтому в госпитале за меня ухватились, очень обрадовались, что нашелся помощник для заместителя по политчасти. Вот у него я была как правая рука, помогала ему в работе. Так я работала, у нас в госпитале было много раненых. Питались, как могли, дрова заготавливали, тащили на себе вязанки дров, топить же надо было. Готовить негде, котелочек поставишь, три семьи, у каждой свой котелок, но на это никто не обращал внимания. С мужем переписывались, я от него получила письмо. Он меня уверял: «Не волнуйся, я буду жить. Для меня бой как игра в карты». Он был настоящий летчик-ас. Ему в апреле дали отпуск на 10 дней, я не знала об этом. Оказывается, их решили вывезти на Кавказ для отдыха, так как они воевали с первого дня, все время в бою. Илья оказался на Кавказе, попросил телеграфистку, чтобы сообщили мне телеграммой, что он приедет меня навестить к Семеновне. Вдруг я получаю извещение с почты: «Ваш муж приедет на ст. Елань, он сейчас находится на Кавказе». Приехал ко мне, он был очень боевой товарищ, неизвестно какими поездами, но добрался. Это была такая радость. Илья привез мне целый чемодан денег, все собирали летчики тем, кто выезжал на Кавказ. Там было 20 тысяч, но они тогда ничего не значили, потому что буханка хлеба стоила 200 рублей. Но мне все это было не интересно, главное, что муж приехал. Я его обмыла, вычистила одежду, хотя вшей у него не было, за ними, летчиками, хорошо следили, у них даже бани были. Такое он рассказывал, что все горело, все разбито в Севастополе, страшно. Также говорил о гибели командующего авиацией Черноморского флота Острякова. Остряков пошел в штольни, где работали женщины, изготавливали снаряды, проверить качество снарядов. И в это время разбили штольню, погиб и он, и его комиссар, хотя им было запрещено вместе находиться на таких объектах. Это была большая трагедия, хотя им не надо было туда ходить, есть другие службы, ответственные за проверку. Еще я удивилась, что летчиков кормили очень хорошо, Илья приехал такой полный, он так поправился. Еще он мне говорил, что его полк собирались перебрасывать из Севастополя в Геленджик, Илью очень волновало, как моториста забрать с собой, ведь на истребителе только одно место было. Уже тогда знали, что Севастополь будет оставлен. Пять дней побыл и уехал, я так плакала, когда его провожала, а он снова повторил: «Не плачь, не бойся, я не погибну, для меня бой как игра в карты».

Летчики и техсостав 32-го истребительного полка И.М. Цымбалюк крайний справа, стоит

Продолжала работать в госпитале, затем раненых из нашего госпиталя направили под Харьков, где в мае 1942 года сложилась очень сложная ситуация. Также туда бросили все войска, которые размещались около ст. Елань, артиллерийский полк, 7-й стрелковый полк. Все пошли на Харьков. Я хорошо знала командира и комиссара этого артполка, который еще в финскую войну получил звание Героя СССР. И представьте себе, такое поражение потерпели под Харьковом, немец пошел прямо на Сталинград. И командир, и комиссар артполка, когда возвращались, заехали в госпиталь, рассказали, как произошло поражение, была страшная битва, немецкие танки прямо через окопы шли, многих наших солдат подавило. Комиссар рассказывал, как его завалило землей, ребята потом откопали. Но не могли сдержать немца, и наши отступили. Они вдвоем погибли под Сталинградом.

Фото мужа, Цымбалюка И.М., которое Андреева А.Ф. носила в нагрудном кармане все время работы в госпитале и в партизанском отряде. Получено 9 апреля 1942 г. На обратной стороне слова: «Подруге по совместной семейной жизни. Пусть наша жизнь будет дружной и подлинно ясной. Пусть порой, когда тобой овладеет грусть и печаль, взглянув на меня, ты становилась бы бодрой и веселой. Шурочке от Ильи»

В июне 1942 года моего мужа подбили. Илья до последних дней оборонял Севастополь. Как мне позже рассказывали его сослуживцы, он уже отдежурил свои часы и возвратился на аэродром, но опять появились немецкие самолеты в небе над Севастополем, и его снова подняли в воздух. Он вел бой, но его подбили немецкие зенитки. Илья очень берег машину, они же были ценные, мало их было, летчики бережно относились к машинам. Если бы выбросился из кабины, он бы остался жить, но Илья тянул, тянул до аэродрома, пока не увидел, что уже все горит. Тогда он решил выброситься, но самолет уже был на малой высоте, и парашют не успел раскрыться. Илья врезался в землю, и все тело разлетелось на части. Его около аэродрома похоронили. А я разрешилась в июле, родила девочку. Под таким напряжением, молока не было, муж погиб, я ревела постоянно. Кормить нечем, она прожила меньше месяца, я от слез ничего не видела. Не могла ходить, в госпитале уже не работала, дали выходные. Но потом отошла, в августе надо возвращаться в госпиталь, было тяжелое положение на фронте, много раненых.

Начались бои под Сталинградом, это был уже ноябрь, страшные морозы, столько было обмороженных. Конечности почерневшие, надо было срочно проводить ампутацию, чтобы не допустить общего заражения. Черными становились пальцы, ноги до ступни. И такой запах стоял в госпитале, страшно вспомнить. А надо стоять, все обрабатывать, я ведь обрабатывала раны во время и после операций. У раненого такие нагноения, запахи. Мы продолжали работать, раненые идут к нам в госпиталь постоянно, мы боимся, что разбомбят, и раненые погибнут, и мы. По ночам после смен дежурили, чтобы сбрасывать «зажигалки» с крыши, в рукавицах. Немцы в это время бросали очень много листовок, в которых говорилось: «Мы победим, вы будете разбиты. Единственный выход: заранее сдавайтесь, если хотите уцелеть!» Столько их сбрасывали, везде все было засыпано. И столько раненых в наш госпиталь шло, но наши держались, тогда сыграл большую роль приказ Сталина «Ни шагу назад». Это спасло, удержали Сталинград. Но и после начала контрнаступления, особенно в декабре, было очень много раненых и обмороженных, морозы стояли страшные.