Чтение онлайн

Освободили Сталинград, потом весь Краснодарский край, я продолжала работать в госпитале, тем временем нашли мою учетную карточку как коммуниста. В обкоме партии подняли дело и дали в сентябре 1943 года указание в госпиталь, чтобы меня немедленно откомандировали к обком. В это время в леса пришло очень много людей, как раз молодежь подросла за время оккупации, и нужны были комсомольские руководители в партизанские отряды. Вызвали меня, побеседовали и в конце октября направили на полигон, расположенный за г. Краснодар. Месяц мы там занимались, учили нас военные из расположенных в городе воинских частей. Давали только практику, так как надо было немедленно идти в бой, в лесу нужно, прежде всего, уметь владеть оружием и правильно маскироваться. Тактики было немного, в основном порядок выхода из окружения, а так учились стрелять из автоматов, бросать гранаты. В 6 часов подъем, завтрак до 7 часов, с 8 начинались тренировки. Постоянно полоса препятствий, учили, как располагаться в окопах, как маскироваться, 2–3 раза в неделю водили на стрельбища, гранаты учили кидать, правда, реже. Мужчин также учили рукопашному бою, но нас, женщин, к этому не привлекали. На полосе препятствий надо было научиться пройти по бревну, ведь партизанам надо уметь быстро перейти речку, прыжкам всевозможным. Но парашютным прыжкам не обучали. Нам выдали хорошие, новенькие автоматы «ППС», мы их назвали «стрекоза». Мы очень любили эти автоматы, маленькие, удоб-ные, для женщин так вообще это чудо. Каждому дали по 4 рожка, висели на поясе, и патроны дополнительно в специально сшитом мешочке на поясе. Также 4 гранаты «Ф-1», овальные, «лимонки». Выдали обычную форму, шапки, не было шинелей, не хватило, поэтому нам достались черные пальто. По окончании курса мне присвоили звание мл. лейтенанта.

Отправили на аэродром под ст. Крымской на Таманском полуострове. Когда на аэродроме сидели, готовились уже улетать, ко мне подошла одна девушка, только что вернувшаяся из партизанского отряда, попросила пальто, а мне дала шинель, в которой она из леса прилетела. Это была немецкая трофейная шинель, скорее всего военно-морского флота, так как на пуговицах были якоря. Декабрь месяц, уже холодно, морозы, шинель эта мне очень пригодилась.

На транспортном американском самолете «Дуглас» нас ночью отправили в лес. Пролетели Таманский полуостров, когда уже летели над морем, прямо над нами появился «мессер», мы все очень боялись, что собьет или посадит на воду. Дрожали все, «мессер» интересовался, кто летит, мы же были без знаков различия, без огней. За Феодосией мы повернули в лес, там за Феодосией есть долина, по ее склонам густой лес. И так как летчики у нас были отличные, настоящие асы, они нырнули в долину, а немец не смог уже, забоялся, так что мы оторвались от «мессера». Сели благополучно, нас уже встречали, ведь перед каждым вылетом партизанам отправляли извещение, чтобы они разожгли костры, иначе ведь не сядешь, должен ориентиры на земле иметь летчик. У партизан был аэродром в Зуйском лесу около д. Ивановка, в 20 км от Симферополя, прямо за деревней. Туда регулярно самолеты садились, немцы ничего не могли обнаружить. Я до сих пор удивляюсь, как немцы его не нашли, ведь так близко к городу он был расположен. Они же ходили, искали везде, посылали шпионов, но так и не удалось им ничего найти.

На аэродроме самолет уже ждали раненые и больные, их пересылали из всех соединений. После этого нас, 7 человек, группу политработников на усиление политорганов в партизанских отрядах (один из нас потом был назначен комиссаром 7-й бригады, расположенной под Севастополем), направили в Южное соединение, далеко, надо было пройти пешком более 100 км. Нас, прибывших, сопровождал лесник Рябошапка, исключительный человек. Он и проводник, он и разведчик, знал лес великолепно, как свои пять пальцев. И нас вел, сначала по Долгоруковой Яйле, а это открытая местность, хоть и идем ночью, гуськом, след в след, чтобы не зацепиться ни за камешек, ни за что, никаких разговоров. Идешь совершенно замкнутый на одном деле. Никакого охранения не было, идем-идем, прошли с. Долгоруково, подошли к с. Лучистому. Здесь спустились в долину и должны были перейти шоссе. Мы хотели зайти в Южное соединение через д. Джалман (ныне с. Пионерское). В этом месте как раз было лавандовое поле и три домика. Когда мы стали тихо подходить к шоссе по огородам, внезапно залаяли собаки из домиков, а везде по шоссе заставы, сразу поднялась тревога, немцы ракетами осветили всю площадь. Так что перейти шоссе мы не смогли, а тут уже рассвет начинался, мы же не могли пройти такое расстояние за одну ночь. Тогда Григорий Карпович Рябошапка повел нас в пещеру, напротив с. Лучистого с левой стороны. Но пещера была без потолка, там была большая дыра для вывода дыма. Видимо, когда-то в этой пещере жили. И вот мы зашли в пещеру, а уже зима, внутри снегу по колено, у нас у каждого нагруженные вещмешки. Также с нами была вьючная лошадь, нагруженная мешками. Мы везли в соединение снаряжение, медикаменты, продукты, письма. Мы легли на вещмешки, огонь разводить нельзя, но у каждого была фляга со спиртом. Я до этого во рту еще не держала ни вина, ни водки, а тут спирт. Мне предложили выпить, я стала отказываться. Но мне строго сказали: «Пей, а то замерзнешь, ведь видишь, что мы сидим на снегу, и лежать на нем будем». Я как глотнула, аж задохнулась, ведь неразведенный спирт. Зато согрелась, что было весьма кстати, так как в этой пещере мы просидели целую ночь, был страшный холод. То лежишь, то встанешь и сидишь, чтобы хоть как-то согреться. И тут вдруг лошадь как заржет, опасно, ведь рядом заставы, ребята быстро пошли, надели ей мешок на голову и начали у лошади дежурить. День просидели, но не бездельничали, наблюдали за шоссе, фиксировали каждую подводу, когда и в каком направлении проследовала, особенно на юг, в сторону партизанских отрядов. Примечательно, что немцы днем не вылезали, ездили только в крытых машинах, остерегались партизан. На следующую ночь мы снова попытались перейти, но не смогли, выбрали такое крутое место, что лошадь не могла подняться. Мы ее тянем наверх, а она назад. Зашли опять в пещеру, опять просидели в пещере, быстро зафиксировали, где стоят заставы, и только следующей ночью уже не стали переходить шоссе, а пошли в сторону с. Перевального и оттуда уже зашли к Джалману со стороны Краснолесья. Здесь находился 6-й партизанский отряд, командиром которого был Дементьев Н.И., комиссаром Серый. Они нас встретили, мы быстро разделись, партизаны везде зажгли костры, согрели нас. Здесь мы отдохнули немного, мне вырезали на пятке черную мозоль, очень большую. Останавливаться же нельзя, переход длинный, вот и набила. Фельдшер вырезал мозоль, а надеть свои сапоги уже не могу, поэтому я надела постолы. А тут немцы идут на прочес леса, погнали нас туда-сюда, гора-то высокая, нам надо пробираться в штаб, мы на гору лезли-лезли, везде идет стрельба, мы ползком поднимаемся, в бой не вмешиваемся, у нас другое задание.

В партизанском отряде, декабрь 1943 года

В итоге добрались до штаба Южного соединения, командир Македонский М.А., комиссаром был Селимов Мустафа. Они как глянули на нас, ужас, я ноги еле переставляю, усталые все. Они сразу сказали: «Ужас, что с вами делать, давайте хоть покормим вас». Накормили, после мне говорят, что я должна буду пробираться в 4-ю партизанскую бригаду, куда меня назначили заместителем комиссара по комсомолу. Это была самая большая бригада, численностью около 800 человек, в ней было 4 отряда (6, 2, 7-й и 11-й), каждый примерно по 200 человек. Отряды располагались на окраине лесов, в лесах в это время находилось много мирного населения, так как немцы сожгли все прилегающие к лесу деревни, подозревали жителей в помощи партизанам. К примеру, одна деревня была полностью сожжена за помощь партизанам, и 65 мужчин сгорело в собственных домах. Женщины с детьми и стариками ушли в лес под защиту партизан, их было в лесах, контролируемых южным соединением, около 14 тысяч, в каждом отряде была группа мирного населения под защитой, до тысячи человек. Мне дали нового сопровождающего, тоже хорошего проводника, и я направилась в 4-ю бригаду, которая располагалась рядом с татарским поселком Бешуй, около партизанского центра, д. Соблы. На окраине этой деревни находился 7-й партизанский отряд и штаб 4-й партизанской бригады. Там есть возвышенность, там и находился штаб. Привели меня, встретил командир бригады Чусси Христофор Константинович, грек по национальности, очень храбрый, солидный мужчина, и комиссар татарин Хайрулаев Изет Измайлович, бывший председатель Алуштинского горсовета. С ним у меня сложились непростые отношения. Бывало, я ведь принципиальный человек, что-то начинаем разбирать, бой, или где какое задание дать комсомольской организации, какие мероприятия провести, где собрание провести, где листовки выпустить. Иногда он свое говорит, а я свое. Хайрулаев обижался: «Ну что вы меня учите», но я всегда говорила: «Да, буду учить, потому что считаю, что так будет правильнее!» Спорили с ним, он начинает: «Я приехал сюда политика партии делать!» А я для чего сюда приехала? Чтобы смотреть, как идут бои, что ли? Хотя я считала, что должна принимать самое активное участие в боях. Но в итоге находили с ним общий язык, он видел, что я хорошо занималась своим делом, не сидела без работы ни минуты. Разместили меня в штабной землянке, которая была вырыта на склоне. Знаете, и не сильно замаскирована была. Немцы вообще о нашем расположении все знали, их самолет-разведчик «Фокке-Вульф», мы называли его «рамой», целыми днями над нами висел, его ведь нельзя было достать из винтовки или пулемета. Все он видел, все знал. Рядом с нашим штабом размещался 7-й отряд, его командиром был Мотя Гвоздев, очень волевой человек, комиссаром Алексей Полащенко, тоже очень боевой товарищ. У них под горой Черной тоже был большой «гражданский лагерь». В штабной землянке был настил, все, не раздеваясь, ложились в ряд. Никаких постелей не было, на листьях спали. Правда, командиру и комиссару было сделано по отдельному месту, а мы все по кругу: начальник штаба, я, адъютанты. Но я лежала с краю, здесь комиссар, за ним я. Печки не было, но был специальный чугунный аппарат, мы на нем чай заваривали, он и землянку согревал. Но вообще, такие хоромы только у нас были, у остальных всех шалаши только. Даже не знаю, как они умудрились вырыть землянку для штаба бригады, ведь немцы быстро окружали отряды, маневрировать надо, отступать, все сжигали, шалаши надо было заново делать. Рано утром подъем, умываться на речку ходили. Наша бригада располагалась на стыке 3 горных рек: Альма, Мавля и Коса. Поэтому когда надо было переходить туда, где располагались наши отряды и шли основные бои, необходимо пройти через одну из речек, что было очень трудно. Делали так: когда не было бревна перейти, что частенько случалось, партизаны залазили на деревья, они прогибались друг к другу под человеческим весом, и так по деревьям перелазили. И один раз я зацепилась за ветку хлястиком шинели, и висела, пока ребята, когда пошли за патронами в бригаду, не освободили. Вообще, основная часть патронов и амуниции хранилась в штабе бригады, под строгим надзором начальника штаба Тарновича Евгения Николаевича, но мы его Женей звали. Очень грамотный командир, лейтенант по званию, пришел в лес, когда наши войска отступали с Перекопа. Такой порядочный, высококультурный, спокойный. Все его очень уважали. Передо мной поставили задачу создать комсомольские организации во всех отрядах, поэтому я ни минуты не сидела в штабе, ездила повсюду на лошади. Давали сопровождающего, ведь отряды разбросаны по всему лесу. Ночью в 12.00 я шла к радисту и принимала сводку Совинформбюро, надо было успеть за 5 минут принять, больше мне не давали. И за ночь я должна была размножить ее, так как утром приходили связные, надо было раздать ее по всем отрядам и в лагеря беженцев. Бывало, даже делали кораблики, когда немцы стояли в лесах, прибыли на прочес, мы кладем в такой кораблик сводку Информбюро и отправляем по речке к немцам. И комментарии такие даем, вроде: «Вы все равно будете уничтожены, даже не старайтесь нас победить!» Когда пленные немцы попадали к нам, они говорили: «А мы читали ваши кораблики». Но самое важное задание заключалось в создании комсомольских организаций, подведении итогов боя. Ведь каждый день происходили стычки, особенно с немецкими разведгруппами. И мы подводили итоги за сутки или за несколько суток боев, собирали молодежь, рассказывали подробности боев, говорили о поведении комсомольцев. В конце собраний ставили задачи перед молодыми партизанами. Прямо в отрядах выпускали боевые листки, в которые входили: сводка Совинформбюро, освещение итогов проходивших боев и обязательно задачи на будущее. Также указывалось, как вести себя с диверсантами, которых засылали в лес, чтобы люди были очень внимательными. И на заставах надо было очень ответственно относиться к дежурству, настороженными быть. Диверсанты часто маскировались под жителей. Все эти вопросы обязательно обсуждались на собраниях. Как раз в это время немецкое командование приняло решение ликвидировать партизанское движение в Крыму. Раньше всех серьезные бои начались в северном соединении: с 28 декабря 1943 года и продолжались они до 7 января 1944 года. Немцы использовали против партизан и самолеты, и танки, и артиллерию. Но тогда уже в северном соединении даже наши «катюши» были, две установки, также были подброшены и пулеметы, потому что аэродром близко располагался, поэтому партизаны северного соединения все-таки отбили даже такую вооруженную группировку. Хотя против них немцы бросили целую регулярную дивизию, дополнительно еще три регулярных батальона, кроме того, батальон румынских горных стрелков, фельджандармерию, полицейские отряды. Всего нашими партизанами было уничтожено около 1000 человек, наши потери, как нам передали, составляли 88 человек убитыми, 370 ранеными. Немцы были вынуждены уйти из леса, правда, сильно пострадало гражданское население, скрывавшееся в лесах, так как немцы нашли и разбили центральный гражданский лагерь соединения, находившийся в балке. Самолеты бомбили госпиталь, находившийся в этом лагере, и мирное население. Многие еще здесь погибли, хотя немцы знали, что это мирное население. Оставшихся в живых из этого лагеря согнали в совхоз «Красный», где располагался концлагерь.

Первый бой в нашей бригаде состоялся в феврале 1944 года и по названию местности стал именоваться Бешуйским. Фашисты тогда прибыли большой группой, с пушками, разместили свои орудия на горе Белой. К нашему расположению вела долина, в которой имелись удобные проходы, и немцы любили устраивать прочесы со стороны долины. Немцы приехали на крытых машинах, приготовились уже окружить 7-й отряд и штаб бригады, но начальник штаба Тарнович Женя и командир 7-го отряда Гвоздев Мотя, бывшие военные, решили затянуть немцев в долину и окружить. Отряд был расположен на высотах, чтобы немцы прошли, и за ними мы должны были замкнуть вход в долину. Так и произошло, немцы уверенно заходили, не опасаясь, но мы их сразу как накрыли сверху из автоматов, пулеметов и минометов. Сзади выход из долины также закупорили и начали немцев долбить. Мы, штаб бригады, в полном составе вели бой вместе с отрядом. Побили немцев знатно. После чего они с боем прорвались из окружения, неся тяжелые потери. Тут к нам на помощь прибыли 2-й и 3-й партизанские отряды. Было убито до 450 человек, 27 немцев взяли в плен. В качестве трофеев нам достались 2 радиостанции, большое количество грузовиков, 3 пулемета. Немцы, как мы позже узнали, считали, что они столкнулись не с партизанами, а с десантом регулярных частей Красной Армии, потому что бой был очень хорошо подготовлен, их очень ловко затянули в кольцо. После боя собрали много трофеев, все раздали партизанам. Следующий бой произошел уже в следующем месяце. Рано утром 8 марта я встала и решила поехать в «гражданский лагерь» 8-го отряда, который располагался под р. Черной, решила проведать женщин, стариков, как они там живут. А на вечер было назначено комсомольское собрание во 2-м партизанском отряде, где командовал майор Гвалия, бывший власовец, перешедший к партизанам. Этот отряд находился возле деревни Коуш (ныне д. Прохладное), которая уже с первых дней оккупации Крыма была превращена в базу карательных отрядов, там засело все отребье Крыма, в каратели же шли предатели и из крымских татар, и из русских. Они уничтожали мирное население, сожгли совхоз «Красный», бросали в колодцы людей, в них наши партизаны находили убитых и раненых подпольщиков, даже, бывало, полуживых вытаскивали. Столько расстреливали. Приехала в «гражданский лагерь», там меня встретили старики, женщины, прибежали дети, плачут все. В первую очередь спрашивают, не погиб ли кто из родственников. Но я всех успокоила, что из их родных никто не погиб, и им не надо расстраиваться. Поздравила женщин и девушек с Международным женским днем, затем рассказала последние новости из сводки Совинформбюро, которую приняла ночью. Они мне торжественно вручили букет подснежников, напоили меня молоком, там же в лагере были коровы. После обеда я поехала во 2-й отряд, прибыла туда где-то часа в 4, уже начало смеркаться. Тогда в марте рано темнело, где-то в 5 вечера уже совсем темно становилось. Там уже ребята собрались на поляне, человек, наверное, 40, то есть вся молодежь отряда, которая не была в разведке и на охране лагеря. На этом собрании мы должны были подписать письмо товарищу Сталину, тогда во всех комсомольских организациях, среди молодежи, обсуждалось письмо Сталину, где молодежь клялась в том, что: «…Мы будем биться до последней капли крови, но никогда не дадим врагу занять нашу землю, покорить нас. Победа будет за нами! Мы пойдем на любое самопожертвование!» Такие слова там были, с твердой верой в Победу. Подписали это письмо, всем женщинам, в том числе и мне, вручили цветы, снова подснежники. А потом майор Гвалия вручил мне трубку, говорит: «Шура, ну ничего нет такого памятного, чтобы у тебя осталось. Вот я хочу подарить тебе трубку». Ребята принесли ее, и действительно, это была уникальная вещь, какое-то произведение искусства, я даже подумала, что они, наверное, ее из бахчисарайского музея взяли. Трубка была в виде головы крымского хана, и в точности как печатали портреты в довоенных газетах, с бородой, глаза как живые. Она была сделана из какого-то металла, очень необычная. Трубка у меня хранилась, пока в госпитале кто-то из вещевого мешка все-таки не утянул ее. Так что провели собрание, выпили чаю, хотя у нас чай был только по названию, заварка, состоявшая из разных трав. По кусочку хлеба съели, попели военные песни, у партизан самыми любимыми песнями были «Огонек», «Землянка» и «Прощай, любимый город». Затем все спокойно ушли спать, а на рассвете отряд был окружен карателями из деревни Коуш, которые начали перекрестным огнем бить по отряду. Командир Гвалия поднял всех, построил, разбил на две группы для прорыва через окружение, чтобы каратели не смогли сконцентрировать огонь против всех партизан. Я пошла с секретарем комсомольской организации, командиром отделения Ваней Лободой в прорыв на юг. А майор Гвалия возглавил вторую группу, которая должна была прорываться на восток. Конечно, мы тоже бьем из всех стволов, в каждой группе было по пулемету, гранаты по кустам бросаем, если только замечаем, что из-за кустов бьют. Я расстреляла все рожки автоматные и даже все патроны, что у меня с собой были. Но мы все-таки удачно прорвались, только двоих ранило из всей группы. А сколько враг потерял убитыми и ранеными, мы не знали, но били по ним хорошо. А майор погиб при прорыве, в другой группе были потери, несколько раненых, у карателей, видимо, с той стороны было сосредоточено больше сил. Я пришла в бригаду, рассказала о бое, все очень жалели, что погиб майор Гвалия, он был очень хорошим командиром. Серьезный, грамотный, отлично знал военную тактику. Я до сих пор удивляюсь, как же так получилось, что в его группе были потери. Потом вернулись на место боя, нашли обезображенное тело майора Гвалии, ведь каратели отрезали нос и уши и получали за них от немцев большие деньги. Но от всех этих зверств мы только мужества набрались, командиром 8-го отряда стал заместитель Гвалии. Бои продолжались, стычки происходили весь март и в начале апреля. Когда началось наступление наших войск с Перекопа и отдельной Приморской армии со стороны Керчи, немецкую 17-ю армию и румынский горнострелковый корпус окончательно заперли в Крыму. Им, как мы знали, был дан приказ не отступать, Крым не сдавать, сохранить полуостров любой ценой. Тогда командующий немецкой армией генерал Йенеке принял следующее решение: для того чтобы было легче вести борьбу с нашими наступающими войсками, уничтожить партизан. Также немцам нужно было рассчитать свой тыл на случай отступления к Севастополю. Поэтому с фронта была снята часть дивизий, в том числе танковые части при поддержке авиации, и все эти силы были брошены на южное соединение. В нашей бригаде самый тяжелый бой начался 7 апреля. Немцы подтянули к п. Бешуй и д. Соблы танки и артиллерию. Днем 7 апреля Чусси, командир 4-й бригады, попросил меня, я была тогда очень зоркая, хорошо видела на дальнем расстоянии, подсчитать немецкие танки. Я стала считать, насчитала 10. Доложила о них и сказала: «Я дальше уже не вижу». Если есть какой-то в кустах, ведь танки стояли в 500 м от наших позиций, у входа в долину, рядом с ними стояли 5 орудий, но танки были нетяжелые, небольшие. Хотя орудий могло быть и больше на горе Белой, я не видела. Мы уже знали, что нас окружили, впереди будет тяжелый бой. Вечером к нам приехал командир южного соединения Македонский, чтобы остаться с нами на ночь. Собрали командиров и комиссаров всех отрядов, всех коммунистов и комсомольцев, провели заседание, рассказали, что завтра предстоит тяжелый бой. Начальник штаба расписал, какую оборону будем принимать, исходя из расположения немецких войск. Заседание закончилось поздно вечером, Македонский остался в штабной землянке. Я его и прибывших с ним заместителей напоила чаем, они легли, а я села чистить свой автомат, потому что с мартовского боя не чистила его, также набила рожки патронами, в мешочек дополнительно патроны наложила. В 12.00 приняла сводку, а после этого как сидела, так и уснула. Они все спят, и вдруг я как начала кричать страшным голосом. И вместе со мной закричали начальник штаба и командир бригады. Все мы увидели похожий сон. Сразу же подскочил Македонский, схватил автомат, думал, что немцы окружили землянку. Уже приготовился стрелять, спрашивает: «Что, мы окружены?» Мы объясняем, что нет, мы во сне кричали. Он поинтересовался, чего кричали, и я рассказала, что мне приснился сон, будто я иду по кладбищу, и черная кошка прыгнула и впилась мне в висок. Поэтому я объяснила Македонскому, что меня в бою убьют, пуля попадет мне в висок. Он мне говорит: «Ну, не ходи тогда, иди с обозом». Но я отказалась, вы что, руководитель комсомола пойдет с обозом. Затем у Жени Тарновича, начальника штаба, спрашивает, чего он кричал, тот объясняет, что он шел по лесу, как вдруг на него выскочил бык и так прижал к земле, что он дохнуть не мог. У Чусси спрашиваем, чего он кричал, а Христофор Константинович во сне увидел, как идет по лесу, сосна упала прямо ему на ногу и очень сильно придавила ногу. И знаете, в этом бою, я и Чусси были ранены, а начальник штаба Женя Тарнович был убит. Утром 8 апреля начался страшный бой, я была на передовой, немецкая пехота шла прямо на нас, все вокруг простреливали. Во второй половине дня я пришла в штаб бригады с группой партизан с места боя, мы с Тарновичем Женей должны были выдать патроны и снаряды, не хватало у ребят на передовой. Я первая поднялась, говорю: «Женя, сейчас придут ребята, надо им выдать все, что у нас есть, патроны, гранаты, все. Идут очень тяжелые бои». И в это время немцы начали обстрел, пушки стояли от нас в 500 м, били прямой наводкой по штабу бригады. В это время меня ранило, Женю убило. Мне пробило насквозь левую лопатку, попало чуть ниже виска, оторвало кусочек уха, и оторвало на левой руке 3 пальца. Нас, раненых, смогли только перевязать, артиллерия все время била, немецкие танки пошли по балке, наши 7-й и 2-й отряды ничего не смогли сделать, не было тяжелого вооружения, им пришлось отступить. Нас, раненых, не могли забрать, раненный в ногу Чусси кое-как держался в седле, а я не могла. Санинструктор была одна на всех, меня перевязали ребята, я попросила их взять бинт у меня в кармане, они им замотали лицо, а руку-то никто не перевязал, основная кровь оттуда идет. Я потеряла очень много крови, пока перевязали, затем пришел фельдшер из санчасти, но снова только голову перевязал. Руку даже не тронул, а я и не чувствовала, что у меня здесь сквозное ранение. Только подумала, что рука не поднимается, значит, тут все нарушено, а оказалось, что ранение сквозное, и часть лопатки оторвало. Плевра была захвачена, я хрипела сильно. Меня завернули в гондолу и подложили под гнилое дерево недалеко от штаба, засыпали большим слоем листьев. Только лицо было открыто, тогда я попросила гранату, положила ее на грудь, автомат, конечно, забрали. Если бы немцы меня нашли, я должна была себя взорвать, у нас был такой закон, мы не сдавались в плен. Так я пролежала 3 суток, ведь это было 8-го, а вышли немцы из леса 11-го. Хотя наши войска уже начали наступление на Перекоп, немцы продолжали находиться в лесу, я слышала выстрелы, шум боя. И как раз в это время я увидела, как пролетали над лесом самолеты с красными звездочками. Я даже заплакала, так я радовалась. Вы представляете, я коммунистка, комиссар, в это время лежала и молилась Богу, просила только одного – сохранить мне жизнь до победы. Хотела увидеть очень, что мы победили все-таки, не зря проливали кровь. Когда 11-го наши войска подступали к Симферополю, немцы начали выходить из леса. Но, выходя, везде простреливали кусты, я еще думала, ну совсем, могут обнаружить тогда, когда уже наши идут. А тут еще погибнешь ни за что, но немцы, к счастью, торопились, быстренько выходили. Партизаны за ними следом двигались, они получили приказ выйти из леса и перекрыть дороги, перерезать коммуникации и вести борьбу с отступающими немцами. По дороге ребята решили найти нас, раненых. Подошли ко мне, я так плакала от радости, у меня ведь живот прирос к позвоночнику, ведь даже воды не было, под конец я не могла дышать толком, нечем. Даже в туалет не ходила ни разу, в желудке ничего не было. Я боялась, что я поседела за эти трое суток, ведь тогда за какой-то миг молодые ребята становились седыми из-за такой тяжелой обстановки. Но ребята меня успокоили, нашли зеркальце, хотя скорее стекло какое-то, но я боялась смотреть, мне так сказали, что я не седая. Собрали нас, раненых, в один шалаш, а сами ушли, никого с нами не оставили. Немцы через лес отступали, по трассе же не могут идти, партизаны на дороге, также 19-й танковый корпус уже продвинулся вперед, перерезал им пути отступления. С нами был только фельдшер. Медикаментов не было, продуктов не было, мы собирали снег, кипятили, из речки воду приносили, заваривали с травами, такой чай и пили. И все равно с юмором свое положение воспринимали, у одного татарина была ягодица снесена пулей из немецкого карабина, он только на животе лежал. Такие юмористские истории татарин этот рассказывал, а мне смеяться нельзя, все болит, я рот рукой держу, посмеяться же хочется. Но выдержали, хотя боялись, что немцы на нас набредут, у нас же нет оружия, и у фельдшера тоже не было. Но немцы на нас, к счастью, не наткнулись. В итоге, когда немцы отступили, решили нас вывезти в деревню Соблы. Вывозили на лошадях, как чуть тряханет где, мы кричим, раны же не обработанные, нечем было. Только немного помазали борной кислотой, даже марганцовки не было. До этих Соблов ехали целый день, ведь только разбит путь, мы останавливаемся. В старой школе нас разместили. Жители, хоть у самих ничего не было, ведь только вышли из леса, кто буряк, кто морковку, кто кусочек сухарей, кто молока принесли, все-таки кое у кого коровы были в лесу. Тут мы уже немножко начали кушать. Пролежали, никого нет, идут бои, говорят, что Симферополь освободили, а за нами никто не приезжает, до слез обидно прямо. Я, чтобы показать, что еще жива, пела «Тройку», там еще слова такие: «Мчится тройка почтовая», песня прелесть. Я так хорошо ее пела, всегда запевала ее, раненые довольны, слушают все, это же русская песня. И все-таки в итоге прислали за нами, но вместо того, чтобы хоть какую-то машину прислать, прислали эту «линейку», такую повозку типа длинной платформы, в которую запряжена лошадь. На нее можно только садиться, бортов нет, даже держаться не за что. Нас усадили, прилепили спиной друг к другу, чтобы мы могли хоть как-то держаться, тем более я, к примеру, лежачая, меня между ребят втиснули. До Симферополя 20 км, но дорога ужасная, мы не столько ехали, сколько стояли. Все раненые кричат, просят остановить, говорят, что мы не можем ехать дальше, упадем и будем лежать. Раны грязные, необработанные, на дороге их еще сильнее разбередили. Целый день понадобился, чтобы проехать 20 км. Как привезли в Симферополь, повезли по госпиталям, которые уже работали в городе. У меня же голова перевязанная, а рука-то до сих пор нет, я и сама не знала, что у меня такая рана. Привезли меня в черепной госпиталь, он располагался в совнаркомовском переулке, там была раньше железнодорожная больница (сейчас размещается представительство президента Украины в Крыму). Здесь я лежала, палата была полностью заполнена. Раненых в городе было очень много, все больницы, все школы переоборудованы в госпитали. Меня принесли в небольшую комнатку, там уже лежала раненая из-под Бахчисарая, у нее был позвоночник ранен, она только на животе могла лежать. Ее тоже Шура звали, она из Сибири, меня положили рядом, она так кричала, а я и так еле живая. Она все время бьет по железной кружке. К ней придут, введут морфий, тогда она молчит, а так все кричала: «Мамочка, мамочка, я так хочу с тобой увидеться, так хочу встретиться, мне так тяжело». У нее все отнялось, опухшее. И через несколько дней она умерла. Меня тем временем положили на носилки на колесиках, привезли в приемную. Снять с меня ничего не могли, разрезали на куски одежду, вшей полно, в волосах тоже одни вши. Как сняли все, волосы везде остригли наголо, белье все сожгли. Голую меня везли по коридору в операционную, но на это никто не обращал внимания, а я уже вообще ничего не соображала. И мне делали операцию 4 часа. Позже сказали, что как меня привезли на операцию, доктора говорили, что таких раненых мы еще не видели, хотя столько прошли по военной дороге. Раны все нечищеные, столько вшей, раны были забиты кусками шинели, ветоши. Это было что-то страшное, я под наркозом лежала 4 часа. Когда пришла в себя, я решила, что попала в немецкое окружение, врачи же все в белых халатах, как начала ругать их: «Ах, вы, еще вы думаете, что победите, да никогда вы не победите! Проклятые фашисты!» С ними веду вот такой разговор. После того как пришла в себя, они начали мне рассказывать: «Ой, Шура, вы знаете, как вы нас ругали?» Я удивилась очень: «Как вас? Это же немцы были!» Они смеются: «Да нет, это мы, врачи, были, вы нас за немцев приняли». Я после наркоза, под впечатлением, что могла попасть к немцам, вот и примерещилось. Извинялась очень, расчистили мне раны. После операции четыре раза только вливали кровь какой-то женщины, видно хорошей, мне сразу стало легче. Но температура 40, и не падает, я не соображаю ничего. Поэтому меня снова взяли на операцию, раны чистить, все же грязное. Рассказывали после, что даже черви в ранах завелись. И оказывается, меня черви спасли, потому что выедали гной из ран, как выяснили врачи, когда начали их чистить. В общем, вот так вот. Потом из-под Севастополя привезли раненого командира артиллерийского полка, подполковника. У него было ранение в голову, и он ничего не мог говорить, только бил в железную кружку. К нему придут, спрашивают, что такое, а он говорить не может. Потом ему чего-то захотелось, он начертил на стене, разбирали-разбирали, решили, что это какие-то блинчики. Принесли ему блинчики, не то. Кормили его с ложечки, он ничего не говорил. Потом все-таки начал издавать какие-то звуки. Прошло около месяца моего пребывания в госпитале, нас с ним начали выносить во двор дышать. Нас на носилках носили пленные румыны, вынесут, через час заносят. И ставили меня с ним рядом, и просили: «Шура, учи его говорить, произноси названия, покажи на туфли, и скажи ему, что это туфли, пусть он твердит по нескольку раз «туфли». Пока правильно не назовет». Я с ним занималась по часу, сама еле языком ворочаю, а надо заниматься. Занималась, потом говорю: «Нет, уж больше сил нет». Он все говорил на туфли «футли», или потом, другое слово, например «ручка», он как перевернет его: «пучка». Я ему говорю: «Да не пучка, а ручка!» В общем, мучилась с ним, по часу в день занималась. Он опять начинает-начинает что-то пытаться, я уже говорю: «Завтра, завтра, я устала». Затем меня перевезли в другой госпиталь, этот уходил куда-то в Севастополь или еще куда-то. Привезли меня в Семашко, там женских палат не было, меня поселили в свободную комнату, но я еще не ходила, не вставала. Положили, а ночью привезли врача, женщину. А женщина эта сошла с ума, она такой устроила дебош в палате, кричала: «Лежи, не вставай, я тебе запрещаю подниматься, я врач. А вы в бой, идите в бой, идите в бой». Чего только не кричала, я боялась, что она может меня задушить, ведь бегала по всей комнате. Я кое-как сползла с кровати и ползком выползла в коридор, стала звать сестру, заплакала. Закричала: «Ну подойдите, я не могу дальше двигаться!» Ко мне подбежали, спрашивают, что такое, я говорю: «Вы посмотрите, невозможно, она же помешалась, что там вытворяет, нельзя же так!» Они извинились, сказали, что не знали о таком ее состоянии. Увидели, только «о боже» выговорили и скорей закрыли ее на ключ. А меня поместили в изолятор. Потом женщину куда-то переправили, а я здесь лежала, в комнате. Пролежала месяц. Мне снова раны расчистили, наложили гипс, у меня вся грудь была в гипсе, только рука свободна. Только через два месяца сняли. Пробыла в больнице, и нас, тяжелых раненых, в августе 1944 года вывезли в Алупку, где мы лежали в Воронцовском дворце. Правда, те комнаты, где была экспозиция, куда поднимаешься со стороны львов, были закрыты, сама экспозиция была частично разграблена немцами, мы же лежали дальше, занимали весь дворец. Какие там были виноградники, столько винограда, а убирать некому, я уже была ходячая, правда, лежала на камнях в Алупке, руку солнечными лучами, ультрафиолетом прогревала, так как раны у меня не закрывались, и все, свищи и свищи в ранах, а в Алупке у меня зажили все раны. Мы ходили в виноградники, только и жили, что за счет фруктов. Как-то пошли под Ай-Петри, там были такие дамские пальчики, изабелла и мускат черный. И рядом был шалаш, видно, охраняли, но татар же выселили, никого нет. Мы заходим в дом под горой, в доме ничего нет, все вывезено. Дверь на веревочке замотана, только разбитый кувшин какой-то на полу валялся, а так больше ничего не было. При каждом доме сады, груши дюшес, инжир. Мы питались только фруктами, набираем, наедимся, в туалет и опять едим. Приходим к вечеру в госпиталь, заранее с собой берем наволочки, лежачим приносим виноград, ведь питание было плохое, только пшенный суп. А сами рано утром стали уходить под Ай-Петри, до вечера жили в шалаше, наберем винограда и вечером только спускались. Пролежала я там больше месяца, самое главное, что раны мои зажили. После Алупки нас перевели в госпиталь в Ливадию, это назывался эвакогоспиталь, то есть там выздоравливающие находились. Нас было переведено человек 5 девушек, и поселили в спальню царицы Александры Федоровны, а я же тоже Александра Федоровна, так девочки, бывало, меня разыскивая, говорили: «А где же наша царица, Александра Федоровна?» Тоже там лечились, ходили на море, правда, было трудно, госпиталь был расположен на горе, вниз кое-как проберемся, наверх еле поднимаемся. Не каждый день ходили, больше были на воздухе. Оттуда я уже выписалась 25 ноября 1944 года, дали мне шинель, вещмешок-то не нашли, шапку, сапоги кирзовые, белье, юбку, гимнастерку, все стираное, ношеное, так как все новое обмундирование на фронт направляли. Из госпиталя я вернулась в Симферополь, жить негде, наши, партизаны, уже все обстроились, имели квартиры, я жила на квартире у знакомой, которая с нами в лесу была, но она с мужем, мне так неудобно было. Потом я пошла, мне дали татарскую квартиру на ул. Чехова в Центральном районе, напротив трамвай все ходил. В квартире было как бы две комнаты, одна как коридор, темная, вторая жилая. Ни отопления, ни воды, туалет где-то далеко на улице, вода только через дорогу, надо набирать в ведро. Зима, декабрь, холодно, я замерзаю, ребята-комсомольцы принесли со свалки поломанную кровать, установили, вместо сетки натянули веревки. Соседка дала волосяной матрац, старый, с дырками, положили на веревки его. Другая соседка дала простынь и дерюгу, укрываться. Потом комсомольцы принесли какую-то чугунку, чтобы было можно топить, знакомый партизан, работавший на дровяном складе, прислал дров. Нарубили, ребята топили чугунку. Тем временем я пошла с 1 декабря в одногодичную партийную школу, меня туда зачислили. Школа была создана на базе 9-й симферопольской школы рядом с обкомом партии (ныне переулок Аджимушкай). Я училась там год, потом пошла в горком партии, затем в райком. Дальше началась моя мирная жизнь. Но перед этим я завершила еще одно дело, связанное с войной. После своего выздоровления я каждое воскресенье ездила в Севастополь, искала могилу мужа. Одно время мы, меня сопровождал работник военкомата, долго искали, не могли найти, за 2,5 года оккупации исчезли те приметы, что мне написал из госпиталя раненный в позвоночник друг моего мужа, Герой СССР Рыжов, который лежал в Москве. Мы ездили, там должен был быть домик, куст сирени, но где тогда найдешь. Но все-таки ездили на Куликово поле, где размещался 6-й гвардейский авиаполк мужа, куда их перевели из Херсонеса. Что меня удивило, когда мы обнаружили могилу, то стоял столбик с красной звездой, и было написано имя и фамилия, когда Илья родился и погиб. Мы обнаружили так: идем по большому полю, как по пустырю, вдруг видим, столбик стоит, я сразу почувствовала, что это он, мне стало плохо, сотрудник военкомата меня поддержал. Сердце мое почувствовало, мы подошли, действительно его могила. Работник военкомата сказал: «Хорошо, что мы нашли ее, теперь давайте договоримся, на следующее воскресенье перезахоронение организуем». Дело в том, что Куликово поле планировалось под застройку многоэтажными домами, все равно надо было переносить. Я договорилась с секретарем Севастопольского горкома партии, он был у нас командиром одного из партизанских отрядов, чтобы захоронить на кладбище Коммунаров. Он помог, организовал все это дело, вырыли могилу, оркестр для торжественного перезахоронения прислали. Когда поехали вырывать могилу, оказалось, что 2 настила камней надо было снимать, их постелили, чтобы не взорвало. Последние дни обороны были, я очень удивилась тогда, как относились к захоронению, и тут такая картина, похоронить так серьезно. Подняли большой крашеный гроб, спросили меня: «Будем ли открывать?» Я сразу сказала, что, конечно, будем, мне же интересно, что там в гробу. Там оказались только обгоревшие куски реглана, несколько косточек лежало, ни головы, ничего, и какие-то лапы от листьев, видимо были цветы или венок, уже покрылись тенью. Больше в гробу ничего не было. Они привезли новый гроб, в него останки переложили. Целый день открывали могилу, только вечером приехали в Севастополь, на кладбище Коммунаров, оркестр уже не мог дождаться, никого нет, даже тех, кто закапывать был должен, что делать. Рядом с кладбищем размещалась тюрьма, и секретарь Севастопольского горкома пошел договариваться, чтобы сюда дали свет прожектором и ребят прислали закопать, а я осталась у гроба одна. Повернули прожектор, пришли ребята, закопали. Я пошла к секретарю, ночевала у них. Так завершилась для меня война.

Сейчас я заслуженный работник культуры УССР, почетный крымчанин, награждена за боевые действия: орденом Отечественной войны I степени, орденом Красной Звезды, медалями «За мужество» и «За отвагу».

– Как кормили в Евпатории после начала войны? Были ли введены карточки?

– Дело в том, что у летчиков карточная система была еще до начала войны, так что принципиально ничего не изменилось. По карточкам получали мыло, продукты разные, стиральные порошки. Отрывали талончик и выдавали все это в военторге. Но с началом войны летчикам стали давать меньше, хотя нас сильно выручал шоколад, в доме у нас всегда лежало 3–4 плитки. Бывало, что я питалась одним чаем и шоколадом. Кроме того, Илья получал зарплату, я себе могла чего-нибудь купить. Сам он до войны питался на аэродроме и как-то раз попросил меня сделать творожников, вечером, когда приходил с дежурства, хотел чего-нибудь домашнего. Я пошла, взяла творог, никогда в жизни еще не готовила. Не положила туда муки, просто вбила яйца, все сырники у меня развалились, как стала жарить. Он приходит вечером с дежурства, я говорю Илье, что, видно, творог был плохой, поэтому сырники развалились. Купила сметану, развалюшки он съел, даже похвалил меня. На следующий день утром я помчалась к матери моей соседки, которая жила в Евпатории, Татьяне Евпатьевне, она была такая кулинарка, мы у нее отмечали все рождественские праздники, Пасху, она такая добрая, такая хозяйка. Я у нее расспросила, как готовить сырники, она мне все написала, все пропорции указала. Я скорей примчалась домой, все приготовила. Илья приходит вечером, у меня на столе настоящие сырники, такие румяные. Тогда муж говорит: «Ну, сегодня настоящие сырники!» А я ему объясняю, что, мол, сегодня другой творог купила, не тот.

– Какие разговоры велись на курсах медсестер, в госпитале во время кризисных ситуаций на фронте, в период битвы под Москвой?

– Знаете, тогда никаких панических разговоров не было. Восхищались подвигами, особенно подвигом Зои Космодемьянской, он ведь прошел везде, по всей стране, а также подвигом 28 панфиловцев под Москвой. Мы наизусть знали слова Клочкова: «Велика Россия, но отступать некуда, за нами Москва». Прямо переживали за Москву. И когда поползли слухи, что Сталина нет в Москве, что его видели в Куйбышеве, никто не поверил. А когда парад состоялся 7 ноября, вообще все плакали и радовались, что все-таки мы живем, мы воюем. Когда началось контрнаступление под Москвой, я так переживала, плакала, ведь рядом моя родина, г. Белый был оккупирован, отец плохо видел, поэтому его в армию не взяли, и с приближением немцев он ушел в партизаны в лес. Тетка, председатель колхоза, тоже ушла в партизаны. Все понимали, что если немец возьмет Москву, то нам трудно будет потом воевать. Москва была для нас самым главным центром Родины.

– Как боролись со вшами у раненых в госпитале на ст. Елань?

– Камер жарочных у нас не было, мы делали дезинфекцию в специальных баках, где все обрабатывалось. Снимали всю одежду, переодевали, хоть в старое, ношеное, но чистое. Тем временем обрабатывали одежду раненого и снова его переодевали в уже обработанное белье.

– С перевязочным материалом, лекарствами перебоев не было?

– Ни с чем, ни с бинтами, ни с лекарствами. Под Сталинградом все было, отказов не было. Раны обрабатывали в основном борной кислотой, много использовали йода. Для инъекций обязательно использовался новокаин. Сульфидин выдавали для тяжелых раненых.

– Были ли в вашем госпитале не раненые, а заболевшие солдаты?

– А как же, были. Очень много с психическими расстройствами, потому что находились в бою под страшным напором. Лечили их успокаивающими лекарствами, подкрепляли питанием хорошим, беседы вели, были специальные врачи-психологи. И ничего, знаете, успокаивались многие.

– Какие-то смены в госпитале соблюдались?

– Работали много, в тяжелый период так и жили при госпитале. Отдохнул, снова на работу. Очень много раненых, потоки нескончаемые.

– Как кормили в госпитале?

– Питания нормального не было. Что раненые, что мы ели одно – давали суп какой-то пшенный или пшенную же кашу, заправленную постным маслом. После войны я не могла на пшенку смотреть. Мяса почти не было, только изредка какую-то тушу завезут.

– Было ли в партизанском отряде заранее известно перед прочесом леса о том, что прибудут немцы?

– Конечно, мы всегда заранее знали, тем более что везде заставы были, наблюдали, когда немцы шевелиться начинают. И местные жители предупреждали нас, кто еще мог в лес пробраться.

– Как после боя определялось число уничтоженного противника?

– Приблизительно, так как немцы всегда старались забирать с собой не только раненых, но и убитых. Хоронили они своих убитых на специальном кладбище в Бахчисарае.