Чтение онлайн

Вот что напоминал нам этот цветок, а нам предлагают эту прелесть… съесть!

Все время мы чувствовали голод, и на этой почве иногда выходили некрасивые унизительные сцены, например, при раздаче неодинаковых порций. Некоторые офицеры, чтобы не чувствовать мук голода, умудрялись почти все время лежать на постели и спать. Счастливее других оказались те немногие офицеры, которые имели с собой деньги; они могли покупать в маленькой солдатской «кантине» [14] – «земмель» [15] из полубелой муки, пряники, подозрительную колбасу и очень жидкое пиво.

В первые же дни плена немцы заставили нас обменять, по их курсу, русские настоящие деньги на немецкие боны, специально отпечатанные для пленных. Настоящих денег пленным иметь не разрешалось, чтобы не могли они без разрешения что-либо покупать у населения или кого-нибудь подкупить с целью побега и т. п. Согласно международному праву, немцы выплачивали нам одну треть нашего основного в России жалованья, причем из этих денег еще удерживали по своему расчету деньги за наше продовольствие.

Каждое утро мы должны были в семь часов вставать и, несмотря ни на какую погоду, выходить умываться на двор. Конечно, это вызывалось теснотой помещения и отсутствием удобств на форту старинной крепости. После утреннего чуть-чуть подслащенного сахарином жидкого кофе с черным хлебом мы выстраивались на дворе для длительной поверки. Являлся из города комендант форта, лейтенант (резервный офицер); фельдфебель по списку выкликал по чинам и фамилиям пленных офицеров, смешно коверкая наши фамилии (например, полковник Соловьев – оберст Золовьев, штабс-капитан Цихоцкий – обер-лейтанант Чихоцкен и т. п.); читался приказ и разные законы и правила для военнопленных.

После обеда производилась таким же порядком вторая поверка. Когда я стоял на этих поверках, то мне казалось, что я опять превратился в юнкера.

Повторяю, немцы уже тогда (1915 год) кормили нас плохо, но зато очень заботились о нашей гигиене. С первых же дней плена к нам на форт по утрам являлся очень строгий военный врач с совершенно офицерской выправкой и при помощи двух фельдшеров делал нам всевозможные предохранительные уколы – прививки от разных болезней вроде холеры и даже от чумы! Таких прививок над нами было произведено до десяти, и всё это подряд, одна за другой, во славу науки! От некоторых прививок у нас повышалась температура; никакие просьбы подождать со следующей прививкой, пока не упадет температура, не помогали!

Строгий врач был неумолим, и один пленный полковой священник, боявшийся этих уколов, приведен был однажды для прививки даже силою! В распоряжении врача для этой цели постоянно находились конвойные солдаты.

Для прогулок и чтобы дать глазам, утомленным от постоянного электрического освещения в Stub’ax, отдых, мы выходили на маленький узкий дворик внутри форта.

Здесь близкие валы, еще покрытые снегом, закрывали вид на окрестности. Кроме того, на валу постоянно торчал часовой, от взоров которого некуда было скрыться.

Скоро на нашем форту № 3 среди пленных офицеров проявился поэт. Вот как он описал в своих стихах «В плену» (Нейссе) нашу жизнь. Даю отрывки.

Эти стихи «доморощенного» поэта как нельзя лучше характеризируют наши первые дни в плену с точки зрения веселого молодого офицера. Написал он их с целью «скрасить наш досуг, чтобы легче плен нам показался среди порой позорных мук» и, конечно, цели он достиг: стихи его приобретались нами нарасхват!

Часто по вечерам, в десять часов, когда по приказу коменданта все должны были лежать в своих кроватях, а спать еще не хотелось, этот же «поэт» развлекал нас свои ми смешными анекдотами. Правда, на анекдоты мы переходили уже после серьезных рассказов о пережитом на войне. Боевые эпизоды, особенно из последней страшной эпопеи 20-го корпуса, разные необыкновенные случаи на войне служили неистощимой темой для рассказов.

Особенно интересны были разговоры на тему о фатализме. Так, саратовцы вспомнили случай на войне с подполковником их полка Янчисом (литовец). Это был доблестный командир батальона, отличившийся в Гумбиненском бою, один из первых инициаторов глубоких налетов в тылу немцев.

Во время окопной войны на Ангерапе (Восточная Пруссия) 12 ноября немецкая артиллерия особенно сильно обстреливала расположение батальона подполковника Янчиса. Сам командир батальона с командой телефонистов и солдатами для связи помещался не в окопах, а в полуразрушенном доме на втором этаже, откуда удобнее было наблюдать за позицией немцев; дом расположен был непосредственно за окопами рот, и вот – артиллерийский снаряд влетает в окно дома, разбивает телефонный аппарат и походную кровать подполковника Янчиса и убивает двух телефонистов… Подполковник Янчис, писавший в этот момент в той же комнате донесение, остался невредим. Другой на его месте сейчас же оставил бы это помещение и перебрался бы вниз, в батальонный окоп, что вырыт около дома. Но Янчис – фаталист, глубоко верит: что судьбой предназначено – неизбежно, и остается со своим штабом в той же комнате на втором этаже и… только поставил новый телефонный аппарат да приказал починить свою разбитую койку и зашелевать окно. И действительно: немцы после этого случая в течение почти целого месяца до 10 декабря, когда наша дивизия была снята с позиции, ежедневно обстреливали участок подполковника Янчиса; снаряды ложились и рвались совершенно близко, попадая в самый окоп штаба батальона, но ни один снаряд не попал в дом, где по-прежнему находился подполковник Янчис!

Вспомнили мы и другой случай. Был в нашем полку подпоручик Ш., который с самого начала войны все время до славного боя под Махарце, то есть в течение почти полугода, пребывал в тылу на нештатной должности помощника командира нестроевой роты. Недовольство этим офицером было большое, особенно ввиду той громадной убыли в боях убитых или раненых строевых офицеров; уже появились на замену их «прапорщики запаса» и прапорщики из фельдфебелей, произведенные за боевые отличия, а подпоручик Ш., благодаря протекции заведующего хозяйством, продолжал сидеть в обозе. Наконец обратил на это внимание командир полка, и подпоручик Ш. возвратился из обоза в свою роту уже при отходе нашем с Ангерапа. И что же? В первом же бою 3 февраля под Махарцами он был убит!

Между прочим, некоторые из нас теперь вспомнили, какое необыкновенно удрученное выражение лица было у него утром до боя, в день его смерти, буквально за несколько часов. На лице его была видна «печать смерти», та обреченность, о которой упоминает в своем «Герое нашего времени» Лермонтов – тоже фаталист.

Вспоминали мы и чудесное явление креста на небе перед гибелью 20-го корпуса и многое другое, таинственное и непонятное…

Да, в полумраке нашей Stub’ы, при тусклом свете маленькой электрической лампочки, лежа, по приказу немцев, в постелях, в задушевных серьезных разговорах делились мы еще не так давно пережитыми впечатлениями боев; потом постепенно переходили к легким разговорам и всегда заканчивали анекдотами под громкий хохот всей Stub’ы, пока не приходил в комнату для поверки ночной обход – начальник караула с двумя солдатами и дежурным фельдфебелем. Все словно на позиции, в походном снаряжении и в касках. Мгновенно у нас водворялась тишина…

Громко стучат по каменному полу подкованные гвоздями сапоги наших «охранителей», резко светит луч ручного электрического фонарика по нашим лицам и слышится громкий шепот: «Eins, zwei, drei»!.. Этот обход совершался часов в 11 1/2 и всегда производил на меня удручающее впечатление. После ухода немцев некоторые неугомонные весельчаки еще пытаются рассказывать анекдоты, но уже публика утомлена, раздаются протесты, и наконец сон смежает наши очи.

Утром опять умывание на дворе при падающем позднем снеге, опять поверка и чтение правил, как держать себя в плену… Настроение подавленное. Особенно грустно было не иметь никаких известий с Родины. Немецкие правила разрешали военнопленным писать по две открытки и одному закрытому письму в месяц, что мы аккуратно исполняли, но у нас не было уверенности, что эти письма доходят.

С момента плена особенно усилилась тоска по Родине. Что там о нас думают? Не осуждают ли нас? Скоро ли там станет известна страшная героически-трагическая эпопея 20-го корпуса, который в течение двенадцати дней и ночей почти непрерывно отбивался от многочисленного сильнейшего противника, постепенно истекая кровью, и в то же время наносил врагу огромные потери?

Как должны волноваться и страдать за нас наши близкие, родные, не получая от нас так долго (больше месяца) никаких известий!