Чтение онлайн

Мы, сидя в плену, с умилением читали сообщения в письмах о жизни полка на фронте. Так, поручик Кияшкин (впоследствии – подполковник) писал: «Мы часто вспоминаем о всех вас, находящихся в плену. Командир полка полковник Зыков обыкновенно во время общих обедов в офицерском собрании – на Р. X., Новый год, Пасху (если полку случалось стоять в резерве) – поднимал тост и за всех пленных уфимцев – офицеров и солдат, и тост этот всегда сопровождаем был несмолкаемым «ура»! «Значит, – думали мы, – наш полк хорошо разобрался в трагедии 20-го корпуса и знает, как мы попали в плен!» Это было для нас величайшим утешением в наших мыслях о позоре плена.

Какое горе, что герои недолговечны: полковник Зыков, водивший свой полк от славы к славе, так скоро погиб в бою, вечная ему память!

Между прочим, из писем того же поручика Кияшкина мы узнали, что полк воевал все время без знамени. Все в полку знали, что знамя во время боев полка в составе 20-го корпуса было закопано в августовских лесах, но не подозревали, что немцы полтора года спустя, уже в конце 1916 года, нашли и откопали его.

Мы, пленные, первые узнали об этом и горевали тогда, что наше, свышевековое, знамя, найдено и попало в руки врагов… Но вот теперь, спустя семнадцать лет, я читаю в газетах почти аналогичную историю о находке немецкого знамени французами, тоже на месте бывших кровавых боев. Знамя старого гвардейского полка, которым когда-то командовал сам Гинденбург, также найдено было значительно позже того времени, когда происходил бой.

Какая же заслуга приобрести такое знамя не в бою, когда нужен особенный подвиг самопожертвования, а в мирной, спокойной обстановке! И вот, Франция такое знамя возвратила Германии.

Я уверен, что и Германия в свое время также вернет будущей, не большевицкой, России знамя 106-го пехотного Уфимского полка, тем более что это знамя в опасные моменты самых грозных боев было сохранено полком и только в критический момент было закопано в землю, причем немцы нашли его лишь через полтора года усиленных поисков в Августовских лесах, на месте бывших здесь когда-то сражений, и, конечно, только благодаря предательству.

Ясно, что честь 106-го Уфимского полка здесь была вполне сохранена, полк на законном основании продолжал существовать и, как мы с восхищением узнали, продолжал победно защищать свою Родину от врага.

Благодаря разрешению новым комендантом литературно-музыкальных вечеров, спектаклей, концертов и т. п. развлечений, жизнь наша в плену «скрасилась».

Прежде всего сорганизовался литературно-музыкальный кружок, поставивший своей задачей, в первую очередь, дать ряд лекций.

Был среди нас присяжный поверенный – прапорщик А. А. Смирнов, – близкий к Художественному театру в Москве. Он первый прочитал лекцию о Чехове как о писателе и, в частности, как о драматурге. Лектор близко знал покойного Антона Павловича Чехова и с любовью охарактеризовал его личность, творчество и, особенно, его отношение к Московскому художественному театру.

А. А. Смирнов сумел многих из офицеров заинтересовать сценой и привлечь в наш литературно-музыкальный кружок.

Предложено было и мне прочитать что-нибудь на тему или о религии (как ктитору нашей церкви), или о театре, так как многие офицеры (Виленского гарнизона) знали о моем постоянном участии и режиссерстве в любительских спектаклях в Вильне.

В нашем лагере группе офицеров удалось создать довольно солидную библиотечку. Книги с большим трудом выписывались из России, отчасти покупались в Германии, а старые журналы: «Русская Мысль», «Русский Вестник», «Русская Старина», «Русский Архив», «Вестник Европы» и др. присылались нам из России бесплатно по нашей просьбе через заграничные комитеты Красного Креста. Из этих журналов кое-что мне и удалось собрать, как основной материал для моей лекции. Времени было достаточно, и я постарался затронуть обе предложенные мне темы, и 21 декабря 1916 года при большом собрании офицеров, выражаясь по-военному, я «сделал доклад», т. е. прочитал лекцию на тему «Религиозно-нравственное значение литературы и искусства».

Кстати, помещаю здесь сохранившуюся у меня программу этой моей лекции.

Помню, что мне много аплодировали.

Ведь так всем нам хотелось верить, что «вернется на землю любовь»! Какими наивными были наши мечты о любви и скором мире на земле, показала впоследствии жестокая действительность!

Первые лекции и литературно-музыкальные вечера в конце 1916 года устраивались на чердаке, в бывшем летнем помещении денщиков (английских и французских). Небольшая, совершенно неотапливаемая комната. Сюда приносили снизу, из жилых комнат, табуретки и стулья, впереди устроили эстраду и на ней водрузили взятое в местечке напрокат пианино.

Первые вечера ограничивались игрой на пианино, сольными номерами пения и мелодекламацией. Особенно отличался прекрасный пианист штабс-капитан Ольшевский, сольная игра которого доставляла большое наслаждение. Выступали с пением и декламацией офицеры-любители: русские и французы.

Вначале все это было плохо организовано. Часто об устраиваемом вечере не все в лагере знали. Помещение было тесное, и некоторым из публики приходилось стоять. Тем не менее, такие вечера постепенно стали публике все больше и больше нравиться.

Когда новый комендант разрешил устройство спектаклей в манеже для целого лагеря, первыми пожелали устроить общественный спектакль французы.

Закупив в местечке необходимый материал, они устроили в манеже сцену, поставили декорации и повесили занавес. Первый спектакль их был не особенно удачен. Они поставили отдельные сцены из большой пьесы Мольера, сцены без начала и не по порядку, т. е. без всякой связи между собой. Пьеса шла на французском языке и, хотя для русских офицеров было написано «либретто» по-русски, – спектакль не понравился. Но французы этим спектаклем возродили в нас соревнование. Явилась мысль сорганизовать в плену большой музыкально-драматический кружок. Музыкальные силы были налицо. Кроме штабс-капитана Ольшевского, оказались прекрасные музыканты и на разных инструментах среди французских офицеров (даже два полковника). В плен попали с нами два русских капельмейстера, и, таким образом, сорганизовался из офицеров оркестр, сначала духовой, а потом и струнный.

Наступил 1917 год. Прапорщик А. А. Смирнов, не ожидая, пока мы соорудим свою сцену в манеже (построенная французами сцена оказалась неудобной, и после первого спектакля они сами ее разобрали), устроил 2 января (ст. ст.) спектакль с участием любителей-артистов – русских, французов и англичан – на той же маленькой сцене на чердаке.

В музыкальном отделении участвовал наш хор под управлением капитана Генерального штаба В. В. Добрынина и духовой оркестр, с участием французов и англичан.