На войне. В плену
Шрифт:
Нужно быть извергами, слугами сатаны, чтобы назвать религию «опиумом для народа, развращающим сердце». Ф. И. Шаляпин хорошо сказал: «Много горького и светлого в жизни человека, но искреннее вознесение – это песнопение в церкви»!
Если это – опиум, то священный опиум, укрепляющий сердце человека.
Третий раз в плену в Гнаденфрее прошла Страстная седмица с ее дивными богослужениями, изображающими страдания, смерть и погребение Иисуса Христа, и подошел праздников праздник – Пасха.
Наступила Святая Ночь. Третий раз в нашей церкви-чердаке приблизился этот священный момент… Кончилась полунощница. Замерли трогательные до слез звуки «Не рыдай Мене, Мати, зряще во гробе»…
Св. Плащаница внесена в алтарь. Еще закрыты царские врата. В алтаре и в переполненном публикой храме полумрак и тишина… Но вот – мгновение, и вся церковь засияла морем огня от горящих свечей, вспыхнувшего паникадила-люстры и множества разноцветных лампадок у иконостаса, украшенного гирляндами живых цветов… Выстроился посередине храма крестный ход с иконами и хоругвями… Открылись царские врата, и священник со Святым Крестом и «трикирием» в руках, украшенными цветами, вместе с хором торжественно запел: «Воскресение твое, Христе Спасе», и крестный ход двинулся из храма по коридорам нашего места заключения. И с пением той же торжественной песни вернулся на чердак к церкви с другой стороны, остановился у закрытых (по церковному уставу) дверей церкви…
Проникновенный возглас священника – «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его!» И вот хор радостно запел: «Христос Воскресе из мертвых!»
Этот торжественный момент, так же как и в далеком детстве, так же как и во все прожитые годы, и сейчас, в плену, священным экстазом объял все мое существо. Куда-то исчезли все скорби, горести, заботы… Забыто все земное, и только небесная радость о Воскресшем Господе царит в душе.
А хор еще более радостным, еще более ускоренным темпом «Христос Воскресе из мертвых» отвечает на возгласы священника, и наконец Крестом (по церковному уставу) отворяются закрытые двери храма и те же ликующие звуки вместе с крестным ходом врываются в сияющую, нарядную церковь!
Во время Светлой Утрени мы перехристосовались. Так же как и в прежние годы, в церкви было много англичан, французов и бельгийцев, как и мы все, парадно принарядившихся. После обедни уфимцы собрались в одной комнате, где устроен был в складчину пасхальный стол с вином, чаем и скромной закуской. Только что переведенные в наш лагерь подполковник А. А. Серебренников (бывший командир 8-й роты) и капитан Л. И. Кириллов (бывший командир 15-й роты, мой постоянный сосед в боях позиционной войны), оживляли своими рассказами наше общество.
XII. Мрачные вести из России
«Молитва офицеров Русской армии». Перерыв почтового сообщения с Россией. Интернирование больных офицеров. Вести об убийстве царской семьи большевиками.
Скоро после Пасхи 1918 года начали приходить и лично ко мне мрачные вести.
Жена моя в посылке, в запеченном хлебе, прислала сообщение, что наш племянник, офицер 4-го саперного батальона, когда взбунтовавшиеся солдаты начали, издеваясь, убивать офицеров (трое из них – наши хорошие знакомые), не имея возможности спастись от оскорблений и смерти, сам застрелился… Остались горячо любившая его вдова и трое малолетних детей без всяких средств к существованию. Большевики не только не дали ей пенсии, но новым приказом лишили пенсии и всех отставных офицеров, получавших таковую, и их вдов, в том числе и родную сестру моей жены – совершенно больную женщину. Дальше жена писала, что скоро и семьям пленных офицеров прекратят выдачу содержания, что у нее на нервной почве началась базедова болезнь.
В конце письма она умоляет меня не ехать в Москву, где тоже началось преследование офицеров, а вернуться домой, в Вильно, куда и она с детьми уже собирается выехать.
Письмо это меня сильно расстроило. «За что?!» – неотступно стоял в моем сердце вопрос страшной обиды. Подобные же письма получили и еще некоторые офицеры нашего лагеря, с именами замученных и убитых большевиками офицеров в России.
В это же время прислано было одному офицеру из России стихотворение (ходившее на фронте по рукам) под заглавием:
Молитва офицеров русской армии
Какой кошмар!!! Кто бы мог думать, что русские офицеры за все свои подвиги и страдания на войне получат такую награду!
Скоро настроение наше в плену ухудшилось еще и потому, что с приходом к власти большевиков правильное почтовое сообщение Германии с Россией было нарушено. Корреспонденция пропадала или приходила с большим опозданием. Письмо от 9.VII.1917 года В. Н. Урванцевой оказалось последним; через комитеты международного Красного Креста я наводил о ней справки, писал и в Лукоянов, и в Петроград, но ответа не получал. Быть может, политические события захлестнули и ее в свой водоворот.
В это же время Е. К. Горянский, мой сожитель по комнате, получил из Киева от своего сына письмо с описанием, как «мать русских городов» с страшными боями переходила из рук в руки: к большевикам, к украинцам, к петлюровцам, к немцам и т. д. По образцу Киева и вся Русь в это время была в огне гражданской войны.
После заключения Брест-Литовского мира начался обмен пленными. Первый уехал из нашего лагеря полковник Барыбин, как больной, интернированный в Данию – ему предстояла тяжелая операция. С грустью проводили мы всеми уважаемого героя. Из Дании он прислал мне два письма, полные горечи и сарказма по поводу кровавой вакханалии в России.
Стоял июль месяц. Равнодушная к человеческому горю природа сияла своей красотой. В своей тоске я стремился к одиночеству и гулял один, любуясь необыкновенно красивыми окрестностями Гнаденфрея с живописными рощами на холмах и белыми лентами шоссе, обсаженных фруктовыми деревьями. Уже поспели черешни, и на перекрестках дорог их дешево продавали немецкие женщины. Целые поля необыкновенно красивого лилового вереска ласкали взор. По вечерам, в тихом свете заката, виднелись бредущие с полей стада. Я гулял до изнеможения, чтобы возможно позднее возвращаться в лагерь.
Однажды на прогулке я по обыкновению зашел в виллу, где жила симпатичная польская онемеченная семья, состоявшая из одних женщин (все мужчины были на фронте). Две пожилые дамы и две молодые девушки, все в трауре, всегда любезно меня встречали и не только охотно продавали кое-что из продуктов, но и часто беседовали со мной на ломаном польском языке.
В этот день они, все четверо, вышли ко мне навстречу, заметно встревоженные. Одна из них, держа польскую газету в руках, сообщила, что в Сибири зверски убит большевиками русский царь и вся его семья. Я был потрясен этим известием. Опять являлся жгучий до боли вопрос: «За что?.. За что распята на кресте и вся Россия?!»