На войне. Записки лейтенанта
Шрифт:
Прошло месяца два. В середине зимы, когда стояли в обороне под Полотой, раздался звонок из штаба полка:
— После излечения вернулся из госпиталя старшина, бывший командир взвода боепитания 8-й батареи. Хотим снова направить его в ваш дивизион.
Как оказалось, пропавший старшина не пропадал, не скрывался.
Когда он мотался на санях за снарядами, попал под огневой налет. Его ранило на льду озера. Недолго думая, повернул назад и добрался до госпиталя, минуя медсанбат. А в госпитале приватизировали дивизионного коня и сани. Ящики с гаубичными снарядами за ненадобностью сбросили. А “конную тягу” использовали для собственных нужд.
Так лопнул домысел о мнимом дезертире — командире взвода боепитания. Обратно в дивизион его не приняли. Обиделись. А обижаться надо было на тех начальников, которые порой повсюду подозревали и искали крамолу; склонны были верить слухам, не умели разобраться в реальном положении дел.
Старшине, конечно, следовало каким-то образом дать знать о себе, хотя бы написать письмо. Вряд ли следует упрекать раненого, что он поспешил попасть к медикам, использовав собственные средства транспортировки. Не знаю, насколько серьезным было ранение, но стремление как можно быстрее добраться до госпиталя вряд ли подлежало осуждению.
К востоку от Витебска
Наши батальоны несли большие потери в личном составе. В районе Гралево, недалеко от Двины, в батальоне, который поддерживал дивизион, оставалось не более десятка штыков. Настроение прескверное. Командир дивизиона уединился с командиром батальона и, основательно поднакачавшись, предложил пополнить поредевшие штыки, передав в пехоту артиллеристов.
Не берусь судить, насколько серьезно было это предложение. Офицеры дивизиона открыто высказывали недовольство. Наступление захлебнулось. Исправить положение, попытавшись перекрестить наводчиков и телефонистов в стрелков и пулеметчиков, вряд ли имело смысл.
Я плохо представлял замысел наступления, в котором участвовал наш полк. Двигались по полевым дорогам, лесным массивам. Названия сел — Князи, Павлюченки, Жиляи, Моккия мало, о чем говорили. Чаще всего именно в населенных пунктах противник создавал опорные пункты, при отступлении вел по ним огонь, наносила удары авиация.
В конце декабря (20.12.1943 — 1.01.1944) наступление развертывалось фронтом на север — от озера Вымно к Западной Двине. Если взглянуть на карту, то стрелы, обозначавшие движение полков, поползут к верхнему обрезу карты по направлению Моккия — Курино.
27 декабря вышли к Двине. Солдаты прямо по льду переправились на правый берег реки. Затем их вернули обратно. Задача — продолжать наступление вдоль левого берега.
В канун нового года произвели первый артиллерийский залп по Витебску, по его восточной окраине. Залп чисто символический. Цели наметили по карте. С наблюдательных пунктов они не видны. До города нужно еще дойти, прорваться сквозь немецкую оборону. А наступление выдыхалось.
Схема наступательной операции восточнее Витебска в конце декабря 1943 года.
В стрелковых батальонах почти не осталось штыков. Движение застопорилось на рубеже Совари — Гралево.
Наше НП на опушке леса. Перед нами заснеженное поле с редкими пехотинцами. На окраине села огрызаются пулеметные точки противника. Кто-то из лежащих на снегу ранен. Помочь порой удается лишь к вечеру, когда стемнеет. Днем на волокушах, невзирая на огонь, санитары вытаскивают пострадавших. Порой только к исходу дня удается доставить горячий чай в термосах, в котелках — комбинацию из обеда и ужина.
Мы теряли людей и топтались на месте. Это, очевидно, дошло и до командования. Дивизию выводят в резерв. Короткая передышка. Затем приказ на марш. Но об этом немного позже.
Когда в ноябре — первой половине декабря дивизия держала оборону, я понемногу приобрел опыт. Полезным оказалось краткое пребывание в стрелковом полку — “пехоту” увидел изнутри. Хорошими наставниками оказались офицеры, помогавшие освоить на практике то, что представлял ранее по-школярски.
Войти в коллектив помогли офицеры, рядовые и сержанты дивизиона и не только они. С картой и приборами, освоился довольно быстро. Но обычные премудрости фронтовой жизни и быта также надо было осваивать.
Сохранились письма, которые я, прибыв в дивизию, посылал маме, родным.
Приведу несколько выдержек.
“Дорогая мама. Поздравляю тебя с днем твоего пятидесятилетия! Не смущайся годами, ты еще проживешь много. Седина украшает человека, создает ему почет и уважение.” В другом письме: «Зима у нас никак не может установиться. Мне выдали ватные брюки, меховые перчатки, полушубок, который я сейчас не ношу: он очень белый, и потому сильно пачкается. На шинели грязь менее заметна. Я и привык к ней больше».
«Мы, конечно, не остаемся на одном месте. Бывает, что стоим в обороне, затем наступаем, опять становимся на оборону. Заниматься мне приходится самыми разнообразными делами в зависимости от обстановки. Производить разведку дороги, наблюдать за противником, засекать цели, привязывать огневые и т. д. Часто приходится работать ночью».
Выпускники Смоленского училища
С ребятами из Смоленского училища виделись не часто. Намного позже узнал, кто из них попал в наш полк. Даже с Володей Дорофеевым, который служил со мной в одном дивизионе. Я — в штабе дивизиона, на НП командира дивизиона, а он обычно на ПНП (передовом наблюдательном пункте) 7-й батареи.
Подружился же с военфельдшером лейтенантом медслужбы Володей Блызкиным. Об этом писал домой: “У меня есть товарищ. По специальности — доктор (военфельдшер). Он во многом напоминает мне школьного друга Гошку Зарницына. Такой же маленький, спокойный, курносый.”
Военное училище, располагавшееся в годы войны в Ирбите, вспоминали нередко. Оно находилось в центре города, а наша 10-я батарея на окраине. Каждый день мы ходили строем по улицам города, направляясь в столовую или специальные классы. Небольшой артпарк располагался рядом с нашей батареей.
Выпуск намечался еще в августе. Но когда срок обучения удлинили, кое-кто из курсантов предположил, что время острой нужды в артиллерийских офицерах миновало. Могут и еще продержать в училище полгода, может быть, год. А там и конец войны близок. Можем и не поспеть попасть на фронт в боевые части, Останемся в кадрах в качестве первого послевоенного выпуска.
Но подобные разговоры были из области гаданий. В конце октября держим выпускные экзамены. И ожидаем приказа о выпуске, присвоении званий. Одних посылали убирать картошку, другие находились в нарядах. Я с товарищем был в полевом карауле на полигоне; о чем писал домой: “Спал в лесу у костра. Едим тушеную капусту, репу, турнепс, печеную картошку. Листья в лесу опали, деревья стоят голые. Дождей пока нет. Сильные ветры. Ночью заморозки, замерзают лужи”.