Завешаны окна, и наглухо дверь.Довольно бравады и рвенье умерь.Довольно бравады — не надо,Цветы на обоях — рулады,Когда откровения птицами пелиВ слинявшем, дешевом последнем отеле.(Ну, разве что, за спину рукиИ маять отдельную скуку).Что может —Больнее и слаже,Один на высоком отдельном этажеВ одиночестве сир.Внизу рестораны — распахнутый мир,Капли на стеклах — ртутными слитками,Вечер захлестнут напитками,Слова, как клейма,Сверкают, звенят, рассыпаются бойкоИ сыплются скукой на цинковой стойке.(Ну, разве что, выть по-собачьи,Как ветер в оставленной даче?)
Осенняя романтика
Не певец, не поэт и не воин,Не поэт, оскудевший герой,Ты монашеских будней достоинПод монашески бедной скуфьей.Погляди над вороньим пленомПолыхает полет огней.Погляди — эта ночь по коленаУвязает в судьбе твоей.И сбылось на четыре неделиРаскидался зловещий зов,Что холодные струи пропелиПо затворкам осенних дворов.И пока, зарыдав, заколышетТишину обезумевший рог —Это конь твой по аспиду пишетЗатекающих хрипом дорог.У окна ль одичало глянет,У ворот ли приветит рок,Ненасытное сердце станетВ не намеченный сердцем срок.
Афиша
Тот неподвижный, мертвый светСпиралью скручен до отказа,Чтобы рассказанных победНе восстанавливать ни разу.На той стене бледнел рассказБольной и выдуманной птицей,И потому ему не раз,Но каждым вечером томиться.
Концерт
Осипшее эхо последних погоньТуманит простейшие вещи,Где в черную улицу белый огонь,Как кровь из артерии, хлещет,Где каждый припадок жуют знатоки,Как кость, напоенную жиром,Но ночи уходят, и дни короткиДля долгого, страшного пира.И в этот сомнительный кордебалет,В зверинец истерик и хохота,На долгие сотни и тысячи летИду, арестованный похотью.И взломан секрет. И круглится зрачок,Опухший от всех удивлений,И черные струны взрывает смычок,И золотом брызжут колени.И яростен свет. И пленительна роль.И занавес вздернут высоко,Но вечную память и долгую больХранит одичалое око.Не слишком ли пьяный маэстро ретив?О, ярая злость, не печалься!И брызнувшей каплей застынет мотивНа кончике мертвого вальса.
Пробудившись
Еще зачем, еще затемВчерашним запахом дымится,Но отойдет ночная темьИ скоро перестанет сниться.В последний раз и лень, и тленьПерекатили отголоски,На утре тень, и новый деньПовис на волосе прически.Календарем заряд отрядУже умыт и ежечасен,И вот весь утренний наряд,Как по ночам, до боли ясен.Только двери захлопнуть — и мир,Расцветая, огромный и велеречивый,Тот нежданный, незваный, нечаянный пир,Как трамваем по рельсам, высекает огнивом.За туманом, за спешкой, за дымкой погонь,За туманом и мокрым угроз бормотаньемРасцветающий мир высекает огонь,Распахнувшийся день осеняя сияньем.От тумана огонь и чадит, и дымится.Это, видно, и вечером только мне снится.
Рынок на рассвете
Огни не те, и прочьНе та сворачивает ночь.…Ночная дрожьДо дна не выпита дремотой.И зябко наступает ложьСведенной судоргой заботы,Вероятно, судорга и там,Где предрассветное месиво,Распределяясь по местам,Мешками двигает лениво.И, задыхаясь, суетаНа то наваливает это.Но разве судорга не таНа синем трепете рассвета?Не наступая, день встает,Грохочет вывеской пустою,И рассыпается полетНочей пустою шелухою.…Не тот полет, огни не теВ ненаступившей пустоте.
Туман
Этот — от тысячи летВыходом вы ползший теснымМелкий и мутный бредК вечеру стал известен.Будто набух, налитХолодом вымытый погреб,Только свистит вдалиЗа упокой во гробе.Этот ли свист в ночи,Ставший змеиным шепотом,Ветром теперь стучит,Ветром пошел пришептывать.Ночью узнать не нам,Ночью едва ли вызнаешь.Сыплет теперь туманПеплом остывшей тризны.
Река
Уже запутавшись в сетях,Очередьми перебегая,На запрокинутых огняхРека плывет, как неживая.Ей сквозь туман, как легкий бред,Ей, сквозь вуаль недоуменья,Наутро в пять, чуть брезжит светУже шептать про наводненья.Ей просыпаться, скажем, в пять,Сквозь блеск и всхлип перемогаясь,Ей про ненастье бормотать,Свинцовым холодом вздуваясь.Ей, спотыкаясь о мосты,Под плеск ночных недоуменийПереворачивать листыНесовершенных преступлений.На черных сваях, наспех, вплавь,Без оправданий, без допросов,Пока пугающая явьНе встанет призраком белесым.
Ровно в восемь
Жизнь начинается в восемь,Полотнища рвет и носит.МорщитЖелтых листьев отчаянный сборщик,Запинаясь по трубамВ усердьи по сугубом.На запинке,Под стрекот,Под плеск маховичный,Улюлюканье свиста,В черный плен заключат восковые кабинкиСкользящего лифта,Как в последнюю сказку безумного Свифта.Ровно в восемьНас бросиликоридорами осени.Чтоб под плеск маховичныйЗахлебнуться восторгом первичным.Захлебнулись. Поем.За окномОб одном,Об одном.Желтым медом безумья сочащие соты.Ровно в восемьХолодная осеньРассчитается с каждымКостяшками счетов.
Кафе
День ото дня и день за днемНе разглядеть от дыма трубок,За отуманенным стекломНерасцветающих улыбок.А это тьма газет-газетТак злободневно торжествует.Надежды нет. Исхода нет.И слово молвлено впустую.Молчат. Синеет потолок,И звон сменяется шуршаньем.Того гляди — и скрипнет блок,И глянет пустота зияньем.
В дождь
Сквозь шахматной сетку доски(Я в дождь ни за что не ручаюсь)Озноб разошелся тоски,Встревоженный звоном отчаяния.Итог, и расчет, и урон(Спокойствие комнатной мебели)Упали в трамвайный трезвон,Трезвоном покрыты, как небылью.И небыли этой в туман,Что сеткой отмерен и вырезан,Но скрежету рельсовых ранСкользит недоношенным призраком.Я знаю, что все невзначай,Что встречено раньше и после,Зачем же по рельсам трамвайГремит оглушительным «если»?И сну на остывшем листе,И встречам, и шепотным вздохам,Как Вию застрять в темноте,Застрять в неоконченных строфах.И столько в забытой строфеПровалов и скорби урона,Что даже случайность кафеСтановится жизни законом.
Мокрая драма
Это все же ведь драма как драма:Отблестев, отразивши, отпев,Не закончив вскипевший напев —С маху броситься в сточную яму.Оттого эти ахи и охиВдоль и поперек — в плотную мглу,Оттого причитанья и вздохиЗа окном — по стеклу.Не порыв — поведенье такое(Разве дрожью нельзя истомить?),Но легко ли, скажите, запоем,Задыхаясь, двоить и двоить?Это так — без конца и начала,Но хотя продолжения нет,Наследив по страницам журналов,Завтра глянет из ваших газет.