Чтение онлайн

Красная конница не прекращала своего движения ни на час, несмотря на всё возраставшее сопротивление басмачей. Гриневич не давал басмачам покоя. Удар, направленный через Санг и Турткуль, заставил Энвер­бея запрятаться в старинном арке Бальджуана. Но, сломив упорное сопротивление, красные бойцы выбили зятя халифа из Бальджуана и отбросили его на высоты близ Ханабада.

Осталась-единственная дорога на восток, в сторону городка Ховалинга.

Но Энвербей мобилизовал все силы, и 27, 28, 29 июля шли ожесточённые бои. Басмачи лавами в пол­торы тысячи сабель неоднократно бросались на красно­армейские части, но неизменно их напор и пыл разби­вались о стойкость советских бойцов. В результате трёхдневных упорных боёв, понеся большие потери, Энвербей отступил к Ховалингу и здесь созвал всех главарей на достопамятный совет, окончившийся столь драматично.

Всю ночь в энверовском стане царили паника и не­разбериха, вызванные выстрелами ишана. Ворвавшиеся вслед за этим в лагерь мюриды Сеида Музаффара от­крыли бешеную стрельбу. В кромешной тьме, не разби­рая дороги, ломая и сметая палатки, юрты, топча друг друга, мчались ошеломлённые растерянные массы конных и пеших людей. На рассвете появилась вблизи красная конница. Паника стала всеобщей. Ибрагимбек бежал один из первых. Он не любил, когда пули свис­тят над ухом.

Армия ислама ещё носила своё громкое название. На самом деле она состояла сейчас из деморализован­ных банд, слабо связанных друг с другом.

В ночь на 4 августа из Бальджуана на Ховалинг двинулись две колонны: правая — по долине реки Кзылсу, в составе 2-го батальона, 2-го эскадрона и взвода артиллерии, и левая — в составе 15-го и 16-го кавалерийских полков через высоты севернее Кзылсу. Днем 4 августа произошла стычка красной конницы с передовыми частями противника. В восьми верстах от города Бальджуан было решено остановить против­ника. Опасались, что он уклонится от боя. По агентурным сводкам, крупнейшие басмаческие вожаки переполоши­лись. Они чувствовали, что поражение армии ислама грозит им гибелью. Что произошло с Энвербеем и его штабом, никто ничего не знал, но именем зятя халифа действовали его правая рука Давлет Мингбай и турки. Плетьми, палками, расстрелами наместе басмачи беспо­щадно загонялись под заколебавшееся зелёное знамя пророка. В общей суматохе, неразберихе промелькнула круглая персидская шапка господина персидского купца Мохтадира Гасана-эд-Доуле Сенджаби. Многозначитель­ная фраза его облетела всех воинов ислама: «Английские пушки уже близко, о правоверные». Больше господина купца никто не видел, как никто не видел и английских пушек.

Большие конные массы басмачей тем не менее на­капливались в ряде пунктов.

Для решительного удара назначили 16-й кавполк. Кон­ники двинулись в обход сопки, чтобы отрезать путь от­ступления группе главного энверовского командования.

1-й эскадрон двинулся в лоб на сопку, 2-й эскад­рон — с юга, 3-й эскадрон — с северо-запада.

Склон сопки был очень крут, и 1-й эскадрон при­шлось спешить. С гребня сопки противник вёл сильный прицельный огонь. Рассыпавшиеся в цепь красные кон­ники были очень малочисленны. Тем не менее эскад­рон выполнил свою задачу с честью.

Ночная тьма скрыла от посторонних глаз, что творилось в долине.

Наутро боевая обстановка прояснилась. И проясни­лась не в пользу красных частей. Организаторские спо­собности Давлет Мингбая сказались с полной си­лой. Ему удалось сосредоточить мощный ударный кулак.

Первый эскадрон оторвался от своих, расстрелял почти все патроны, и когда впереди на гребне сопки показались конные массы басмачей, положение сразу же определилось как тяжёлое, если не безвыходное. Среди басмачей гарцевали кавалеристы во френ­чах.

— Ого, — говорили бойцы, — уж не сам ли Энвер-паша?

Басмачи ринулись вниз по склону и, несмотря на ожесточённый огонь, смяли красных бойцов. Отчаянно отбиваясь, красный эскадрон скатился в долину, пресле­дуемый по пятам озверевшими от успеха воинами ислама.

Басмачи осмелели. Они явно затевали про­рыв. Как выяснилось, позади передового отряда двига­лись грозные массы конницы.

Главари басмачей не обеспечили хорошей разведка и, в пылу преследования, попали под удар 2-го и 3-го эскадронов. Произошла ожесточённая схват-ка. Масса басмачей была порублена. Уцелевшие рассеялись во все стороны.

На поле боя обнаружили труп человека в английском френче, галифе. В нём удалось опознать претендента на престол халифа и эмира великого Турана, вице гене­ралиссимуса, зятя султана турецкого, Энвера-пашу.

Весть о бесславном конце зятя халифа, вице-гене­ралиссимуса турецкой службы главнокомандующего Энвера-паши мгновенно облетела все полки, эскадроны, соединения Красной Армии. Раскатистое «Ура!» неслось над холмами. Конец авантюре! Одной из самых круп­ных авантюр в мировой истории.

— Всё! — сказал Гриневич. — Железная воля пар­тии исполнена! Партия приказала мне, нам, Красной Армии именем революционного народа покончить, раз­громить Энвера, освободить трудящихся Бухары от это­го фанатика и безудержного честолюбца! Энвер хотел земли Туркестана, Энвер получил её — три аршина! Да здравствует партия, да здравствует народ, да здравствует Красная Армия рабочих и крестьян!

Тело Энвера было пронизано пятью пулями, но странно, на одежде не удалось обнаружить и капли све­жей крови.

Как удалось выяснить в дальнейшем, труп зятя ха­лифа пытался вывезти с поля боя его ближайший по­мощник Давлет Мингбай. Но басмача свалил уда-ром сабли Юнус. В пылу схватки он промчался дальше, не подозревая, кому он нанёс смертельный удар.

Через несколько часов Давлет Мингбая нашли в домике соседнего кишлака. Гриневич, забрав с собой Юнуса, прискакал, чтобы лично допросить заместителя командующего.

Но Давлет Мингбай умирал.

Подняв медленно дрогнувшие веки, он всматривался в лицо Юнуса:

— Ты великий воин, — сказал, наконец, Давлет Мингбай, — мне не зазорно сказать теперь это... Азраил уже взял меня за сердце... Ты умеешь рубить. Твой удар... удар батыра... Кто ты?

— Я солдат, — сказал Юнус. Он смотрел на рас­простёртого на одеяле врага. Честно говоря, Юнус ис­пытывал не чувство торжества, а скорее жалость к это­му огромному, здоровенному басмачу, последние часы которого были сочтены.

Надо сказать, что в пылу боя Юнуса никто не мог упрекнуть в отсутствии решительности и храбрости. Но вот при виде мёртвых и раненых врагов Юнусу дела­лось как-то не по себе... А тут лежал человек, которого он, Юнус, свалил с коня ударом клинка.

— Ты солдат! Ты неумытый солдат, раб! — восклик­нул Давлет Мингбай. — Ты не начальник! Увы, мне, мне, могучему воину, перед которым трепетали тысяча ты­сяч врагов... Постой! Не уходи, я вижу по говору и об­личью, что ты такой же таджик, как и я... ты мусульма­нин... И ты, устремившись вперед ногами мужества и отваги, отвернулся от ислама и поднял руку на таджика и мусульманина... Ты вероотступник... Ты пойдёшь в ад.

— Нет, ты ошибаешься, Давлет Мингбай, я не раб и не вероотступник... Я воин народа, я не пойду в ад... Я свободный человек и пойду с свободным на-родом, а целый народ в ад не загонишь, сколько ни кричи, а вот вас басмачей в аду уже ждут. Известно, пшенице одна дорога — на мельницу, под жернов.

— Горе мне! — простонал Давлет Мингбай, припод­нимаясь на локтях. — Нет отечества вне ислама! Мир вывернулся наизнанку. Зачем ты пришёл сюда? Я спо­койно умирал, как подобает воину, а теперь при виде тебя боль при-шла мне в сердце. Я думал, что сражаюсь за народ, но народ сражался против меня... Зачем же мои раны... моя смерть?