Чтение онлайн

Он не отказался отвечать на вопросы Гриневича; наоборот, говорил очень словоохотливо.

— Господина главнокомандующего Энвер-паши не было с нами... Вы обрадовались. Убит-де. Труп льва — жизнь для мыши. Э нет... Зять халифа господин Энвер-паша находится среди главных сил,

— Но мы нашли тело Энвера... Его опознали ваши люди... На нём документ, который...

— Нет, Энвер — милостью аллаха жив и невре­дим... У него есть талисман, перстень халифа Мамуна, оберегающий от смерти. На поле боя вы нашли тело любимого племянника зятя халифа... Тяжело раненный, он сидел на коне, привязанный к седлу... Коня убили... я хотел пересадить племянника к себе в седло... Но смотрю, он, увы, переселился в царство вечности...

— Кто скончался? — спросил Гриневич.

— Племянник зятя халифа господина Энвер-паши.

Курбаши вдруг замолк. Он отказался больше отвечать.

Губы его шептали молитвы.

Скоро началась агония. Ничем не смог помочь и вызванный доктор. И Давлет Мингбай испустил дух, так и не прояснив обстоятельств боя.

— Рана была ужасна, — сказал Гриневичу Пётр Иванович, выйдя во двор, — удивительно, как он мог протянуть так долго... Неистощимы жизненные силы в этих могучих степняках...

Он ходил взад и вперед, взволнованный, подавлен­ный зрелищем смерти.

Вдруг он резко остановился и протянул Гриневичу небольшой предмет.

— Возьмите, Алексей Панфилович.

— Что это? Кольцо?

— Агатовый перстень. И смотрите, какой велико­лепный сердолик, какая шлифовка.

— Как он к вам попал?

— Целая история... Умирал Давлет Мингбай труд­но, тяжело. И он всё время в агонии требовал... умолял, чтобы послали за Сеидом Музаффаром, ишаном... «Ско­рее... позовите... у меня есть дело... Скорее», — твердил умирающий всё слабее, всё тише. Когда я уже ду­мал, что все кончено, что курбаши отправился «ad pal-res!» и остается констатировать только факт смерти, вдруг недвижное тело Давлат Мингбая пронизало точ­но электрическим током. Руки, ноги свело судорогой... и этот по существу труп сел... Да, да, мёртвый Давлет Мингбай сел на постели без моей помощи, сам... Давлет Мингбай посмотрел на меня абсолютно нормальным взглядом и полным ясным голосом заговорил... Да, бы­вает у умирающих такой внезапный прилив сил... по­следних сил, когда организм собирает всё, что осталось в нём живого — все крохи жизненной энергии для какого-то последнего движения, действия. У нас в ме­дицине такая вспышка жизненных сил именуется «эй­фория», но не в этом даже дело. Давлет Мингбай посмотрел на меня без всякого выражения и таким же ли­шенным выражения тоном проговорил четко и раздель­но. Постараюсь повторить его слова в точности. «Ты урус, кяфир, но про тебя говорят, что ты табиб, мудрец. Слушай, урус!» И он протянул свою руку и проговорил: «Ви­дишь кольцо!» Сними его скорее с моего пальца, у ме­ня уже силы не осталось... Только один-единственный день я носил этот священный перстень и ощущал веяние знамени полководца на своем лице... Знай же, русский, это он, перстень, тысячелетний перстень льва ислама, истребителя неверных, халифа Маъмуна. Откуда этот пер­стень и сколько ему тысяч лет... кто знает. Но все зна­ют, что тот, кто надел перстень халифа Маъмуна на свой палец, тот становится мечом аллаха на земле... И я стал великим полководцем, увы, на один день... Но удар сразил меня... Возмездие! Я... отнял перстень у мертвого... Увы, помоги мне лечь... Жизнь выходит из меня. Проклятие! Урус, ты великий доктор, дай мне своего снадобья, верни мне жизнь! Мне нельзя уми­рать... Я халиф Маъмун. Великие походы! Завоевание! Властитель мира... мира...» Он бредил, он забился на ложе, а я сидел перед ним и вертел в руках агатовый перстень и думал... Внезапно Давлет Мингбай закричал: «Урус, зачем ты снял с пальца у меня кольцо... Отдай!» Тогда я ему вернул кольцо, нельзя же отказывать в просьбе умирающему, но я сказал: «Я видел этот пер­стень на руке зятя халифа!» Давлет Мингбай открыл глаза и в последний раз посмотрел на меня с нена­вистью и пробормотал коснеющим языком: «Никто не знает... никто...» И всё... Нет, не всё. Рука Давлега Минг-бая разжалась, на кошму выкатился агатовый пер­стень... Вот он.

— И это кольцо носил на кровавой руке, — брезг­ливо сказал Юнус, — тот, кто, незваный-непрошеный, вторгся в нашу прекрасную страну, кто принёс неис­числимые беды и страдания народу. Лугу государства Энвер не даровал зелени. Дайте его мне, это грязное кольцо — причину гибели тысяч и тысяч людей. Я поло­жу его на железную наковальню и ударю по нему трёх­пудовым молотом... Разобью вдребезги... в пыль...

— Не стоит, товарищи, вытягивать из могилы хали­фа Маъмуна, — заговорил Пантелеймон Кондратьевич, — зачем перетряхивать тысячелетия?.. Но что бы сказал почтеннейший покойничек Энвербей, если бы знал, что такие кольца выдавались всем контрразведчикам «Йнтеллидженс Сервис», чуть ли не в качестве отличительного знака... Символ халифа Маъмуна! Использо­вать всякую мистику себе на потребу.

— Остается одно непонятным, — подумал вслух док­тор. — Значит, ишан кабадианский...

— Что ишан? — спросил Пантелеймон Кондратьевич.

— У него я видел такое же кольцо.

— Ну, это дело совсем другое...— Но почему, Пан­телеймон Кондратьевич не объяснил.

Величайшее равнодушие проявил к агатовому перст­ню Алаярбек Даниарбек.

 — Астафирулла! Бог, спаси! — только пробормотал он. — Прибегаю к помощи божьей от побитого камнями сатаны. Пусть лежит халиф Маъмун в своей могиле, и, пусть не хватит у него сил поднять надгробие. А то вылезет и потребует свой перстень.

— Пётр Иванович, — спросил он доктора, — нельзя ли забросить это проклятое кольцо в самый глубокий колодец, а то найдёт ещё один безумец, наденет на палец — и опять начнётся война.

Никакой радости Алаярбек Даниарбек по случаю гибели Энвербея не выразил.

— Не пристало веселиться, когда ангел смерти ря­дом, — сказал он. — Но зять халифа — слишком святой человек, чтобы ему хорошо было бы среди грешных лю­дей. Пусть лучше там сидит...

— А это уж совсем непонятно! — воскликнул Гриневич. Из полевой сум-ки вывалился футлярчик, при ударе об пол он открылся, и из него выпала ме-талли­ческая вещица.

Доктор, Пантелеймон Кондратьевич, командиры нагнулись и с интересом разглядывали отливавший ма­товым блеском крестик.

— Асафирулла! — вздохнул с ужасом Алаярбек Да­ниарбек, — зять хали-фа... о аллах... держал при себе крест. Он... он отступник!..

— Железный крест... Германский орден железного креста.

— Энвер был награжден немецким орденом?!

— Ничего удивительного! Смотрите, — Пантелеймон Кондратьевич уже развернул лист глянцевой бумаги. — «Рейхе Рескрипт» — рескрипт немец-кого императора Вильгельма II Гогенцоллерна о награждении вице-генера-лиссимуса турецкой службы Энвер-паши за чрез­вычайные услуги родине и верность своему союзнику Германской империи орденом железного креста второй степени!

— Каково! — заметил Гриневич.— Так усердно про­давал немцам Турцию, что даже орденочек подкинули за лакейскую службу.

— А вот и газетная вырезка. Господину Энверу вручил железный крест генерал Фалькенгейм.

— Вот вам, с одной стороны — зять халифа, вопли о священной войне мусульман, а с другой — крестик священной Римской империи на груди. Тут весь двулич­ный Энвер, как на ладони.

— Ох-охо! — стонал Алаярбек Даниарбек. — Он даже и не мусульманин, а сколько морочил головы мусульманам. Проклятый злорадствовал, возмечтав быть плакальщиком на поминках по нас, а колесо судьбы... ай-яй-яй... столь прискорбно повернулось! Верх оказался внизу, а низ — наверху, и, увы, увы, нам иришлось оплакивать эту... благочестивую собаку... Поистине, аллах делает мёртвое живым, а живое — мёртвым!

Но медно-красное лицо Алаярбека Даниарбека от­нюдь не походило на лицо плакальщика и сияло удов­летворением. В глубине души он надеялся, что с ги­белью Энвербея война кончится и доктор поспешит вернуться в Самарканд.

Взъерошив свою бородку и пробормотав «иншалла!», он ушел чистить своего Белка.

Гриневич положил кольцо на ладонь и долго смот­рел на него.

И вот всё, что осталось от того, кто ворочал делами мира, от одного из самых кровавых в истории авантю­ристов.

Гриневич ни на минуту не допускал и мысли, что найденный труп принадлежит не Энверу, а кому-то другому.

Да и сведения, полученные вскоре от противника, подтверждали гибель Энвербея. В перехваченной переписке басмаческие главари с наружным прискор­бием и не без злорадства уведомляли друг друга о том, что жизненный путь зятя халифа преждевременно прервался в бою. Но каждое письмо по-своему оцени­вало факт гибели главнокомандующего исламской ар­мией. Одни утверждали, что он умер от желудочных колик в ночь накануне рокового сражения. Другие пи­сали, что Энвербей изменнически убит во время пере­говоров с красным камандованием на пороге мечети. Третьи клялись, что к нему подослал Ибрагимбек какого-то армянина, который ему сонному отрезал голову в постели, и что на утро нашли обезглавленное тело зятя халифа и бездыханную его супругу, плава­ющую в крови. Четвёртые, и это были в основном тур­ки, с азартом распространяли версию, что Энвербей погиб как борец за веру, пламенный гази с мечом в ру­ке, озарённый сиянием ангельских крыл, сразив девятьсот девяносто девять нечестивых большевиков. Были и такие, которые считали, что халифа ислама убрали с пути англичане, как только узнали, что в Пешавере и Карачи индийские мусульмане решили призвать к себе Энвербея воевать с вековыми их поработителями. Что же касается о случае с ишаном кабадианским, то шёпотом передавали, что, конечно, он стрелял в ту достопамятную ночь, но стрелял во славу аллаха и про­рока его Мухаммеда в двух проклятых инглизов про­бравшихся в стан Энвербея со злокознённой целью из­вести «зятя халифа» и сделать командующим какого-то своего человека.

Во всяком случае Энвербей был безусловно мёртв. Таинственные инглизы, и в их числе уполномоченный правительства его величества Малькольм Филипс, мёрт­вые или живые, бесследно исчезли так же, как и мифи­ческий армянин.

Что же касается ишана кабадианского, то, сделав свое дело, он спокойно вышел из шатра, сел на коня, и сопровождаемый своими воинами, отбыл в неизве­стном направлении. Тьма южной ночи окутала его следы, Труп зятя халифа похоронили на выжженном лысом холме, и могила его стала одно время почитаемой му­сульманским духовенством и местными фанатиками. Впрочем, могилу скоро забыли, и сейчас едва ли даже остались от неё следы.