Чтение онлайн

Но Дильаром металась у самой воды с воплем:

— Спасите!

— Тише, — сказал Матьяш, — это ты Семён? — Свет луны упал на шлёпающего по воде бойца.

— Которая тут мать, примите, — сказал он. — Гады, ребёнка топить вздумали.

К нему в воду бросилась Дильаром и вырвала мокрую девочку.

— Молчит! Умерла, умерла! — вскрикнула Дильа­ром.

— Нет, спужалась она. Эх, мамаша, поаккуратней надо бы, река вон какая...

И, как бы в ответ, ребёнок разразился плачем.

Дильаром бросилась на колени и поцеловала мокрый сапог красноармейца.

— Что вы, что вы! — в волнении отступил Семён. — Река, она такая, шутить не станет. А ну, — уже обра­щаясь к сумрачно молчавшим мужчинам, сказал он: — Вы кто? Контрабандой балуетесь?!

— Нет, господин воин, мы мирные люди, — загово­рил Иргаш, — мы к родным местам. Отпустите нас. Вот...

Он протянул кошелёк.

— Ты что, ошалел видать?!. Держи, держи.

Послышался конский топот, и к берегу выехал Пан­телеймон Кондратьевич.

— Что у вас, ребята?

— Докладывает отделённый командир Половиков, — отрапортовал Семён. Обнаружили на реке какую-то лод­ку не лодку, плот не плот. Подпустили. Подстерегли. Шесть мужиков, одна баба, ребятёнок. Вроде заявляют: «Прибежали домой с тоёй стороны».

— Обыскали?

— Так точно. Оружия нет. Ничего, кроме вот какой-то фляги, не нашли.

— Осмотреть плот!

— Есть осмотреть!

Пока Матьяш шарил на плоту, Пантелеймон Кон­дратьевич разглядывал задержанных. Он не мог удер­жаться, чтобы при виде лица Дильаром не пробормотать: «Экие глаза!»

— Это чья женщина? — спросил он.

— Моя, — выступил вперёд Иргаш, — моя жена. Моя семья.

— Значит, всей семьей на родину?!. Хорошо!

— Мое имя Иргаш Файзи, господин начальник, мой дом близко, в Курусае, Отпустите нас. Дочка упала в воду, боюсь, заболеет.

— Он её бросил в реку, — сказал Матьяш, — девчон­ка закричала. А он полузверь-получеловек какой-то, её в воду.

— Вот как? Ты что же! — рассвирепел Пантелеймон Кондратьевич, и рука его невольно вцепилась в ворот Иргаша. — Зачем это тебе понадобилось?

Подумав, что пришел его последний час, Иргаш меш­ком опустился на землю.

— Начальник, — бормотал он, — девочка плакала, взял успокоить... упала... я не виноват... нечаянно я.

— Тьфу... потом разберемся. Эй, Половиков, как там на плоту?

— Барахлишко есть, товарищ комиссар, а оружия нет.

— Иди сюда.

— Есть.

— Ты почему мокрый весь? Купался, что ли?

— Никак нет, товарищ комиссар, вот пришлось...

— Он девчонку вытащил, — сказал Матьяш.

— Имей в виду, Половиков, ты отделённый коман­дир, ты на посту, на границе... А если б тебя, в воде стукнули, а мне отвечать! Только потому, что в погра­ничниках ты впервой, да и нарушителей тоже впер­вой взяли, я тебе спущу... Отвести задержанных на за­ставу.

— Позвольте, начальник, сказать, — попросил Иргаш.

— Идём, идём. Поговорим в своё время и на своём месте.

Кутая дочку в камзол, Дильаром плакала:

— Ой моя черноглазенькая... Ой, она заболеет.

— Семён, посади женщину на мою лошадь... Отвези поскорее к Ольге Алексеевне.

— Жена пойдет со мной, — мрачно проговорил Ир­гаш. Он так и не позволил, чтобы Дильаром уехала даже на несколько шагов вперёд.

Всю дорогу он говорил:

— В злые годы смятения и разрухи нас обманом и ложью увели из страны отцов... Многие годы мы влачи­ли на чужбине свою жизнь. Пусть не услышит голоса счастья проклятый эмир... Мы прослышали, что идёт Красная Армия и поспешили бежать... Мы хотим слу­жить вам, начальник,.. советской власти.

— А кто у тебя в Курусае?

— О, там живет отец моего отца... Он землепашец. Он старейшина...

— Как зовут твоего деда?

— Моего достопочтенного деда зовут Шакир Сами.

Пантелеймон Кондратьевич даже остановился.

— Ты внук Шакира Сами! Молодец твой дед! Вся Восточная Бухара рассказывает, как он вступил в битву с самим Энвером. Теперь он председатель Ревкома.

— О всевышний! — только мог пробормотать Иргаш. Он больше не сказал ни слова. Он отлично сообразил, что из подвига Шакира Сами он может извлечь немалую для себя выгоду.

И он мгновенно изменил свое поведение.

На заставе, помещавшейся в маленькой мазанке, он уже не просил подобострастно, не молил о пощаде и по­мощи. Нет, он не без наглости требовал коней, оружия для себя и для своих спутников (Конечно, он ничего не сказал об оружии, которое им пришлось утопить в реке). Он собирался немедленно ехать в Курусай к своему деду и громко выражал свое неудовольствие, когда Пантелей­мон Кондратьевич не отпустил их сразу.

Откровенно говоря, у Пантелеймона Кондратьевича возникли кое-какие сомнения. Путаный, неясный рас­сказ Иргаша был не очень правдоподобен. В найденной на Иргаше кожаной фляге оказался коньяк. Мусульма­нин, дехканин, как себя называл Иргаш, — и вдруг фляга с коньяком! Неясен остался и случай с ребёнком. С чего он, отец, стал бы топить родную дочь. Конечно, испугал­ся? Боялся, что она своим плачем выдаст их. Но ведь Иргаш и его спутники уверяли, что они возвращаются добровольно. Держались задержанные все мрачно, мол­чаливо. Поглядывали они на красноармейцев, как заме­тил Пантелеймон Кондратьевич, не очень дружелюбно. Могла бы пролить свет на всю историю Дильаром, но она молчала и только плакала над своей маленькой ме­тавшейся в жару дочкой. Осторожно, очень мягко Пан­телеймон Кондратьевич всё же допросил Дильаром. Но ему ничего не удалось выяснить. Молодая женщина мо­тала головой. Чудесные глаза её горели сквозь шарф, подаренный ей женой одного из командиров, и она с тихим ужасом твердила:

— Дочь у меня, дочь живая, оставьте Иргаша в по­кое... Дочь жива. Отпустите нас... Я боюсь...

Доблесть — достояние

стремящих­ся к высокой цели.

Фирдоуси

Летом в Туткауле пусто. Здесь в котловине, окружён­ной высокими скалистыми утесами, очень душно. Жари­ща такая, что нечем дышать. Все уезжают, по возмож­ности, в горы, где испокон веков находятся богарные пашни туткаульцев. Около Туткаула река Вахш проби­вается через толщи конгломерата и мчится в глубоком каньоне к щели Пуль-и-Сангина. Буйные коричневые во­ды, все в ореоле седой пены, взметываются на наклонные пласты каменной породы, а затем с грохотом низвергают­ся в кипящий и гремящий котел. Ничто живое здесь уце­леть не может. Если против Нурека кто-нибудь из пере­плывающих на гупсарах реку чуть зазевается, его прогло­тит ненасытный Вахш, и даже костей никто не найдет. Сами забардасты — твердорукие силачи, не боящиеся ни холода воды, ни бешеной стремнины, — и те не ре­шают-ся переправиться через реку даже в версте от громовой щели.