Чтение онлайн

— Мой дом! — важно сказал Шукур-батрак.

— И зимой? — удивился Гриневич.

— И зимой!

Здесь комбриг сделал попытку бритвенным зеркаль­цем посигнализировать Сухорученко. Туман набросил бисерный, сияющий плащ на долину. Зелёные сопки ды­мились и, казалось, плыли над свинцовой лентой став­шей далёкой реки. Трудно было разглядеть что-нибудь в сплошном хаосе вершин, утёсов, ущелий, лесных заро­слей. Но солнечный зайчик, посланный Гриневичем, попал в глаза бойца эскадрона Сухорученко, и он закричал:

— Вон они, вон комбриг! Живой!

— Живой! — подхватил Сухорученко.

Кто-то из бойцов, знающий азбуку морзе, даже про­читал:

— Идем к Конгурту, к Ширгузской переправе... Встречайте.

Сухорученко лихорадочно шарил по карманам. При­дя в Красную Армию, он «перевоспитался» и стал смотреть на зеркало, как на буржуйский предрассудоки по крайней мере в походе. Брился он вслепую финкой как бог пошлет. Он смог ответить на сигналы самодельно­го гелиотелеграфа Гриневича только условной оче­редью из пулемета... Но Гриневич не ответил. Сухору­ченко заметался, и вдруг его взгляд упал на очки фельдшера. — Ага! —закричал он. И как бедняга фельд­шер ни протестовал, как ни доказывал, что без очков он пропадет, но все же очки у него забрали и сигнализи­ровали стеклами.

Возились долго, — то ли солнце закрыло облачком, то ли сигнал получился слабый, но толку не добились. Ответного сигнала не получили. К великой радости фельдшера, стекла очков не разбили.

— Алеша башковитый, он поймёт. Даёшь перепра­ву! — скомандовал Сухорученко. — Ничего, на перепра­ве встретим. Такие в воде не тонут, в огне не горят.

Конечно, Гриневичу польстило бы мнение Сухору­ченко, но сейчас командир отнюдь не расположен был переоценивать свои силы и возможности. Кругом ры­щут хорошо вооружённые басмачи. Каждую минуту можно ждать пулю.

— Я вас приведу в наш кишлак... Только вы Алакула-упыря тах-тах... — бормотал пастух... — Давно его, упыря, надо пристрелить... Пойдём скорее.

Он шагал впереди по тропинке одинаково быстро и на спусках, и на многочисленных подъемах и непрерыв­но говорил. Когда Гриневич начинал обсуждать с Кузь­мой вполголоса какое-нибудь внезапно возникшее новое обстоятельство, Шукур-батрак не умолкал, а обра­щался к самому себе примерно так: «Ну, Шукур, что ты скажешь об этом храбром командире?» И сам себе отвечал: «Храбрый-то он храбрый, а вот против нашего упыря не пойдёт».

Из беспорядочного рассказа Шукура удалось уста­новить, что помещику лет сто и он еле ходит, что в саду Алакула держат красавицу-пленницу и что Касымбек навещает её. Гриневич уклонялся от приглашения Шукура-батрака ехать к нему в кишлак и застрелить Алакула-упыря.

— Мы приедем в другой раз и разберёмся с твоим кащеем бессмертным Алакулом и с прекрасной пленни­цей, а теперь веди к переправе.

Шукур-батрак пошёл. Судя по тому, как он пока­чивал своей облезшей, выщипанной шапкой и жестику­лировал в воздухе руками, он явно продолжал разго­вор сам с собой вслух, недоумевая, почему командир все-таки не хочет заехать в кишлак, застрелить Алаку­ла-упыря и выпустить на волю прелестную плен­ницу.

Пришлось спуститься в долину, что Гриневич и сде­лал с массой предосторожностей. «Сейчас совсем не к месту встретиться с бандитами», — думал он. Нер­возное возбуждение, бросившее его утром в самую гу­щу боя, остыло. Он не считал, что поступил неправиль­но, опрометчиво. Действовать приходилось быстро. Другого способа спасти раненых он не нашёл, да и некогда было искать. Только сейчас, спокойно обдумав всё, он пришел к заключению, что ему, комбригу, пожа­луй, не следовало бросаться очертя голову через мост. С тем же успехом он мог послать взвод бойцов и с та­ким же заданием. И, конечно, его конники провели бы операцию с такими же результатами. В тысячный раз корил он себя за поспешность и давал слово поступать в другой раз более расчётливо и осмотрительно. Он не забыл замечания Михаила Васильевича Фрунзе, под командой которого ему приходилось сражаться и в Фер­гане, и под Бухарой. Михаил Васильевич тогда не раз говорил:

— Знаешь, всё у тебя есть: и пролетарская закал­ка, и знания, и военное умение. Но беда одна: уж боль­но ты, Алеша, вспыльчив. Ничего не помнишь. Не сно­сить тебе головы.

Давал Гриневич себе слово держать себя в руках много раз и раньше, но, всегда спокойный и расчетли­вый в обычное время, он вдруг прорывался. Вспылить ему ничего не стоило. Особенно впадал он в ярость, когда сталкивался с насилием, ложью и подлостью и потому не годился совершенно для переговоров с курбашами, пускавшимися на всевозможные восточные дип­ломатические хитрости и обходные манёвры. В таких случаях Гриневич сразу же гневно их изобличал и гнал, как сам выражался, «к чертовой матери», обзывая их жуликами и мерзавцами. Вспышки такие случались редко и неожиданно. Среди басмаческих главарей су­ществовало даже мнение: «Лучше к нему, на перегово­ры и не ездить. Как бы плохо не вышло. Застрелит». В бою, особенно во время атаки холодным оружием, в Гриневиче просыпался, по словам его товарищей, «пер­вобытный человек». Когда он рубился, не дай бог к не­му подъехать сбоку или сзади. Он реагировал молние­носно и, главное, совершенно инстинктивно. И где ему тогда разглядеть, кто это подъехал — свой ли, чужой ли. «Голову снимет долой и ещё пополам разрубит», — говаривали командиры за спиной Гриневича. Правда, ни одного конкретного случая они назвать не могли, но болтать — болтали.

Гриневич обещал Фрунзе вести себя осмотритель­нее, но обещание своё выполнял далеко не всегда и не при всех обстоятельствах. Вот, например, сейчас мыс­ленно он ставил себе в заслугу, что не поскакал в киш­лак пастуха Шукура разделаться с Алакулом и освобо­дись красавицу, а решил благоразумно и спокойно ехать к переправе навстречу Сухорученко.

Гриневичу и Кузьме предстояло пересечь большую Кангуртскую дорогу на ровном открытом участке и проехать прямо к реке. Далеко на западе остался Пуль-и -Сангин. Стороной по горам он объехал Туткаул и банду Касымбека. Перед Гриневичем внизу лежала долина, заросшая серой полынью, по которой прокатывались длинные серебристые волны. Стояла тишина. Пахло степью и какими-то неизвестными цветами. Узенькая тропинка спускалась с горы, пересекала пыльную лен­ту пустынной дороги и убегала, прячась в траве; на се­вер к близким горам. Где-то мчался неугомонный, ди­кий Вахш. На равнине и на дороге не видно было ни души, и Гриневич решил, что наступил самый удобный момент. Он стал спускаться. За ним медленно ехал, прищурившись, поглядывая по сторонам, Кузьма, всё такой же невозмутимо спокойный. Ничто, казалось, не помешает им миновать долину и снова укрыться в скалах.

— А-а-а!

Уже у самой большой дороги Гриневич остановил коня и прислушался.

— А-а-а-! — нёсся откуда-то справа женский, жа­лостный вопль, ему вторил детский плач.

Остановился Шукур. Подъехал Кузьма и тоже стал слушать.

— А-а-а! — неслось всё так же монотонно и над­рывно.

И вдруг они увидели.

По дороге бежали женщины и дети. Оборванные, избитые, в крови и грязи. Бежали они, глядя прямо перед собой, и в их широко открытых глазах читался ужас.

Женщины тащили на руках младенцев. Ковыляли старухи с упавшими на лицо седыми космами. Ковы­ляли старики. Шлепали босыми ножонками маленькие детишки. Склонившееся к западу солнце светило пря­мо в их лица и блестело в слезах, стекавших по щекам.

— А-а-а! — стоял в воздухе вопль.

— Что с ними? — испуганно спросил Шукур-батрак. Лицо его исказилось, покрылось бледностью.

Люди уже поровнялись со всадниками, но, не обра­щая на них никакого внимания, с тем же тоскливым воплем пробегали мимо.

— А-а-а!

— Стой! — крикнул Гриневич, перегораживая доро­гу группе беглянок. — Во имя аллаха, стойте! Что слу­чилось?!

Молодая женщина с рассечённой головой, с залиты­ми кровью глазами, прижимая к лицу окровавленные руки, закричала:

— Убивают! Убивают!

— Кого убивают?

— Воры... режут, убивают!

— Хлеб жгут, — прошамкал старик.

— Насильничают! Детей малых не жалеют!

И все повернулись и посмотрели назад. Над холмом, перегораживающим долину, грозно поднималось обла­ко серого дыма с красными подпалинами внизу.

— Увы, увы, жгут! — закричали женщины, — А-а-а! — И побежали изо всех сил.

Гриневич почувствовал, что его что-то душит горя­чее, тяжёлое.

Наклонившись и схватив пробегавшего мимо стари­ка за плечо, он показал на дорогу, на пыль, запятнан­ную кровью, и крикнул: