Чтение онлайн

— Тебе больно? Очень? Я сейчас перевяжу тебя…

Она оторвала рукава от своей белой блузки и перевязала ему окровавленный лоб. Шмулик молчал.

— Шмулик, ты жив? — тихо спросила Люба. Она хотела улыбнуться, но ее лицо как-то странно исказилось.

— Да, Люба, жив, — попытался Шмулик тоже улыбнуться, — ничего, до свадьбы заживет…

Когда она увидела улыбку на его измученном лице, на сердце у нее стало легче.

— Как ты думаешь, Шмулик, Миша Ратманский тоже арестован?

— Нет, он счастливо вывернулся.

— Неужели?! — почти по-ребячьи воскликнула Люба и в этот момент даже забыла про побои, которые достались ей. — Ты наверняка знаешь, что Ратманский не сидит?

— Да, наверняка.

— Расскажи, Шмулик, прошу тебя, расскажи… — Она прислонилась к стене, положила голову Шмулика себе на колени и стала гладить его русые волосы, склеенные кровью.

По двум причинам хотела она, чтобы Шмулик рассказал ей: может быть, это несколько смягчит сильную боль, которая дает себя чувствовать каждую секунду, и, во-вторых, она страстно желает знать, что случилось с Ратманским.

Шмулик удобнее устраивает свою голову на коленях у Любы и рассказывает:

— Ратманский шел с Володей Полубедой. Тот, знаешь ведь, мастер на всякие выдумки. У Луцких казарм они вдруг услышали выкрик: «Стой!» Наши парни пустились было бежать, но навстречу им тут же появились гайдамаки. Парни наши остановились. «Куда?» — спрашивает их гайдамак. «Куда? Мы идем домой, — отвечает Володя Полубеда несколько придурковато. — Мы живем здесь неподалеку, на даче». — «Где? На даче?» — «Да, дяденька, на даче». — «Ну, если вы живете на даче, — говорит гайдамак, — то идемте с нами в штаб». — «Что значит, я пойду в штаб? — начал возмущаться Володя. — За что?» — «Ну, ну, без лишних разговоров! Ступай в штаб, говорят тебе!» — «Как я могу идти с вами в штаб, — стал упрашивать его Володя Полубеда, — когда мама одна дома и не будет знать, куда я пропал. Отпустите нас, дяденька, мы живем ведь тут недалеко, на даче». — «Куда это я отпущу вас, — орет гайдамак, — а может, вы как раз те хлопцы, которых мы ищем днем с огнем?..» — «Бог с вами, — притворяется Володя пораженным, — как только вы могли подумать такое о нас!.. Мы идем домой и ничего не знаем. Мы живем ведь тут недалеко, на даче»… Этим придурковатым «на даче» Володя хотел заморочить голову гайдамаку, и это, пожалуй, удалось бы ему, не вмешайся в это время второй гайдамак и не скажи: «Тащи их в штаб, что ты возишься с ними?..» Повели парней в штаб. Но представь себе их положение — у обоих в карманах лежат листовки, а у Миши Ратманского их целая пачка, вся пазуха у него набита ими. «Необходимо немедленно избавиться от листовок», — решили наши парни. К их счастью, тогда была темная туманная ночь, к тому же лил порядочный дождь. Ты любишь темную ночь с дождем? Но как раз такая милая погода и спасла наших ребят. Володя Полубеда и Миша Ратманский по дороге комкали листовки и бросали их под ноги в лужи. Дождь и лужи спасли их тогда от смертельной опасности… Привели парней в штаб. За столом сидит хорунжий — красный, как свекла, нос, похоже, что он недавно хватил водки. Сидит у стола и зевает. Увидев наших парней, он немного оживился. «Кто они?» — спрашивает он. «Мы местные, — твердит Полубеда свое. — Мы живем тут недалеко, на даче». — «Обыскать!» — сонным голосом отдает приказ хорунжий. Стали обыскивать парней. Оружия у них нет, а листовки они успели побросать в лужи. Чего же им бояться теперь? «Мы живем на даче, — все твердит Полубеда, — мы шли домой…» — «Пусть они отправляются домой… Ко всем чертям! — кричит хорунжий. — Вон отсюда!» Ему смертельно хочется спать, а тут ему морочат голову какими-то дурацкими парнями. И их выпустили. Счастливый конец, не правда ли, Люба?

— Эй, выходи на допрос! — вдруг раздался злой голос у двери.

— Идем, Шмулик, нас уже опять вызывают.

Люба встает, гордо поднимает голову и направляется к двери.

Выпустили Любу за несколько дней до того, как немцы оставили город. Она пришла домой исхудавшая, буквально — половина человека. Как только вошла в квартиру, тотчас же бросилась на кровать и проспала целый день. Тевье ежеминутно подбегал на цыпочках к занавеске, посмотреть, как себя чувствует дочь, и немедленно бежал обратно к столу, к работе. Он знал, что немцы собираются восвояси и, следовательно, дочери его уже не грозит никакая опасность. Это утешало его, а то, что она несколько дней просидела в тюрьме, то, что тут поделаешь?.. Она, благодарение богу, вернулась живая… Мать не выходила из Любиного угла, сидела около дочери в изголовье, гладила ей волосы и тихонько плакала. «Еще совсем дитя, бедняжка, а уже столько мук перенесла… Изверги, чуть не погубили ребенка… Чтоб их чума взяла!»

Люба проснулась. Ее большие синие глаза ввалились. Мать ни слова ей не сказала. Люба поняла, что это значит, и крупная слеза выкатилась на ее бледную щеку. В тюрьме она не плакала, там она держала себя твердо и гордо, а здесь, дома, пред родителями, она вдруг расплакалась, как малое дитя.

— Кто-то был здесь за это время? — после большой паузы спросила она.

— Ратманский несколько раз заходил, — ответил отец, — передавал приветы от тебя. Все утешал меня. Славный все-таки молодой человек, порядочный…

— А больше, папа, никого не было?

— Нет, никого больше, Любенька. Иди к столу, может, что-нибудь перекусишь?

Однако Люба уже не слышит его. Она наскоро надевает пальто, смотрится в зеркало и собирается уйти из дому.

— Куда это, Люба? Бог с тобой, ты ведь в рот ничего еще не взяла.

Но ее уже нет. Она быстро и бодро шагает по улице. Она спешит к товарищу Андрею, она должна теперь же повидаться с ним. Она ведь уже сидела в тюрьме!.. И ее охватывает такая большая радость, что она готова обнять каждого прохожего.

Она не идет, а почти бежит. Она даже людей по пути не замечает. Стоит ясный вечер поздней осени. Стройные каштаны стелют ей под ноги золотые листья.

Голубой вечер, из-за берега выплыл молодой месяц. В воздухе разносится аромат сочных яблок. Атаман Зеленый идет по улице. Он шагает медленно, заложив руки за спину. Маленькая собачонка бежит следом за ним, чуть сбоку, и не переставая лает. В другой раз, будь он в дурном настроении, он бы эту собачонку просто растоптал. Но сейчас он не обращает на нее никакого внимания. Ему даже доставляет некоторое удовольствие, что собачонка преследует его. Атаман по дороге срывает ветку с молодой вишенки, молодцевато стегает ею по голенищам и дразнит собачонку. Собачонка из себя выходит, начинает лаять еще громче, с повизгиваньем, бросается на его сапоги. Атаман останавливается у забора и принимается читать приказ, составленный им самим.

Весна пролетела для Любы незаметно. Днем она была занята на работе в губкоме, вечера проводила с ребятами в клубе, в бывшем кинотеатре «Ренессанс». Она стала несколько тоньше, но зато подвижнее, стройнее. Одна мысль не оставляла ее: она не может оставаться здесь, когда в стране идет такая ожесточенная борьба. Она должна пойти на фронт! Всем она твердила одно: «Вокруг такие жаркие битвы, а я сижу в губкоме! Разве это правильно?» Ни одной газеты с сообщениями с фронта она не пропускала.

Шагая по комнате, она ежеминутно бросает взгляд в окно, и когда замечает, как молодежь с песнями на устах и с винтовками на плечах марширует по Крещатику, сердце у нее начинает усиленно биться, и она уже не может оставаться здесь, в комнате. Она выбегает на улицу, встречает марширующих так, словно они были ее кровными братьями, а когда они уже совсем исчезают из виду, она все еще стоит на улице, и ее охватывает сильнейшее желание немедленно нагнать их, влиться в их ряды и шагать дальше вместе с ними.

Однажды она чуть не добилась посылки на фронт. Это было в марте, когда Петлюра прорвался к Коростеню. Прознав, что есть строгая директива губкома — никого моложе восемнадцати лет не пускать на фронт, Люба впервые в жизни обманула своих товарищей, заявив, что ей уже девятнадцать, хотя и до восемнадцати ей не хватало нескольких месяцев.

Однако, когда Люба уже добилась своего, выяснилось, что посылают только пятнадцать комсомольцев, а желающих пойти на фронт оказалось гораздо больше пятнадцати. Все они явились в губком к Мише Ратманскому, и каждый требовал, чтобы послали именно его. Миша Ратманский, высокий, с продолговатым лицом, с черными волосами, в черной сатиновой косоворотке, вышел к парням.