Чтение онлайн

б) Переоценку роли буржуазной революции в России, роли "Русского национального собрания" (буржуазный парламент) в деле предотвращения надвигающейся мировой войны. Энгельс утверждает, что падение русского царизма является единственным средством предотвращения мировой войны. Это - явное преувеличение. Новый, буржуазный строй в России с его "Национальным собранием" не мог бы предотвратить войну хотя бы потому, что главные пружины войны лежали в плоскости империалистической борьбы между основными империалистическими державами. Дело в том, что со времени Крымского поражения России (пятидесятые годы столетия) самостоятельная роль царизма в области внешней политики Европы стала значительно падать, а к моменту перед мировой империалистической войной царская Россия играла, в сущности, роль вспомогательного резерва для главных держав Европы.

в) Переоценку роли царской власти, как "последней твердыни общеевропейской реакции". (слова Энгельса) Что царская власть в России была могучей опорой общеевропейской (а также азиатской) реакции - в этом не может быть сомнения. Но чтобы она была последней твердыней этой реакции - в этом позволительно сомневаться.

Нужно отметить, что эти недостатки статьи Энгельса представляют не только "историческую ценность". Они имеют, или должны были иметь ещё важнейшее практическое значение. В самом деле: если империалистическая борьба за колонии и сферы влияния упускается из виду, как фактор надвигающейся мировой войны, если империалистические противоречия между Англией и Германией также упускаются из виду, если аннексия Эльзаса - Лотарингии Германией, как фактор войны отодвигается на задний план перед стремлением русского царизма к Константинополю, как более важным и определяющим фактором войны, если, наконец, русский царизм представляет оплот общеевропейской реакции, - то не ясно ли, что война, скажем, буржуазной Германии с царской Россией является не империалистической, не грабительской, не антинародной войной, а войной освободительной, или почти что освободительной? Едва ли можно сомневаться, что подобный ход мыслей должен был облегчить грехопадение германской социал-демократии 4 августа 1914 года, когда она решилась голосовать за военные кредиты и провозглашала лозунг защиты буржуазного отечества от царской России, от "русского варварства" и. т. п.

Характерно, что в своих письмах на имя Бебеля, написанных в 1891 году (через год после опубликования статьи Энгельса), где трактуется о перспективах надвигающейся войны, Энгельс прямо говорит, что "победа Германии есть, стало быть, победа революции", что "если Россия начнёт войну, - вперед на русских и их союзников, кто бы они ни были".

Понятно, что при таком ходе мыслей не остаётся места для революционного пораженчества, для ленинской политики превращения империалистической войны в войну гражданскую.

Так обстоит дело с недостатками статьи Энгельса. Видимо, Энгельс, встревоженный налаживавшимся тогда (1890 -1891 гг.) франко-русским союзом, направленным своим острием против австро - германской коалиции, задался целью взять в атаку в своей статье внешнюю политику русского царизма и лишить её всякого доверия в глазах общественного мнения Европы и прежде всего Англии, но, осуществляя эту цель, он упустил из виду ряд других важнейших моментов, результатом чего явилась однобокость статьи.

Стоит ли после всего сказанного печатать статью Энгельса в нашем боевом органе, в "Большевике", как статью руководящую, или, во всяком случае, глубоко поучительную, ибо ясно, что напечатать её в "Большевике" - значит дать ей молчаливо такую именно рекомендацию? Я думаю, что не стоит".

Да, эта написанная Сталиным работа, несомненно, правильная и нужная, однако сам Сталин, так и не избавившись от марксистких заблуждений, очевидно, очень боялся этого своего теоретического озарения. Только этим можно объяснить тот факт, что появление данной статьи в мае 1941 года в журнале "Большевик", при жизни Сталина было её единственной публикацией и она, не смотря на свой обобщающий характер, так и не вошла в состав многотомного собрания сочинений Сталина, ежегодно выходившего при его жизни.

Часть 5. Вторая Мировая и Великая Отечественная война - как момент истины в вопросе о реальной национальной революционности и контрреволюционности

Однако, все эти робкие прояснения сознания правящих верхов Советского Союза, накануне начала войны с Германией по поводу наличия в реальном мире революционных и контрреволюционных наций, до самого нападения Германии на СССР, так и осталась, совершенно неизвестным широким народным массам страны, и, прежде всего основной государственнообразующей нации, которой являлся русский народ, и, который руководство тогдашнего Советского Союза на протяжении предшествующих двадцати лет, настойчиво и надо сказать, небезуспешно превращало в сборище, слюнявых интернационалистов.

Результаты этого двадцатилетнего, с позволения сказать интернационалистического воспитания, сказались после начала войны с Германией, очень быстро, а точнее - практически моментально. В результате этого интернационалистического воспитания, русского народа на протяжении предшествующих 24 лет, около двух миллионов бойцов Красной Армии, с с 22 июня по 31 декабря 1941 года, добровольно или после минимального сопротивления сдались немцам в плен, и примерно столько же лиц из числа военнопленных и гражданских лиц, оказавшихся на оккупированной немцами территории, и затем активно сотрудничавших с оккупантами и воевавших на их стороне в 1941 - 1945 годах. Вот, реальные последствия, того насаждения национального нигилизма среди русского народа которым занималась Советская власть с 1917 по 1939 год.

И, так последствия прежней политики насильственного насаждения национального нигилизма проявили себя буквально с первых же дней после начала войны СССР с гитлеровской Германией, но, только спустя год, после начала войны, во время летнего 1942 года, стратегического наступления немецких войск на южном крыле советско - германского фронта, эти крайне негативные последствия предшествующего оголтелого интернационалисткого воспитания, начали хоть, как - то реально учитываться в тогдашней советской пропаганде. Апофеозом этого осознания правящей советской элиты стала статья "Убей!", очень известного в то время советского публициста - пропагандиста Ильи Эренбурга.

Как позже описывал сам Эренбург, поводом для статьи "Убей!", написанной и опубликованной в разгар летнего наступления 1942 года немецких войск на Дону, всего за две недели до появления в августе 1942, знаменитого приказа Сталина, получившего известность как "Ни шагу назад!" (Приказ N 227), стали, по словам автора, письма из Германии, обнаруженные убитых солдат вермахта, из которых становится очевидным намерение немцев "превратить наш народ в рабов".

Из этого автор в своей статье "Убей!" сделал следующий вывод: "Мы поняли: немцы не люди. Отныне слово "немец" для нас самое страшное проклятье. Отныне слово "немец" разряжает ружьё. Не будем говорить. Не будем возмущаться. Будем убивать. Если ты не убил за день хотя бы одного немца, твой день пропал. Если ты думаешь, что за тебя немца убьёт твой сосед, ты не понял угрозы. Если ты не убьёшь немца, немец убьёт тебя. Он возьмёт твоих родных и будет мучить их в своей окаянной Германии. Если ты не можешь убить немца пулей, убей немца штыком. Если на твоём участке затишье, если ты ждёшь боя, убей немца до боя. Если ты оставишь немца жить, немец повесит русского человека и опозорит русскую женщину. Если ты убил одного немца, убей другого - нет для нас ничего веселее немецких трупов. Не считай дней. Не считай вёрст. Считай одно: убитых тобою немцев. Убей немца!
– это просит старуха - мать. Убей немца!
– это молит тебя дитя. Убей немца!
– это кричит родная земля. Не промахнись. Не пропусти. Убей!"

В своих послевоенных воспоминаниях Эренбург, появление этой своей статьи объяснял целью развеять существовавшие у значительной части советских солдат иллюзии о том, что, если "рассказать немецким рабочим и крестьянам правду, то они побросают оружие", что "миллионы немецких солдат идут в наступление только потому, что им грозит расстрел".

Более, развернутое объяснение, данное Эренбургом, по поводу цели написания им статьи "Убей!", выглядело следующим образом "В начале войны у наших бойцов не только не было ненависти к врагу, в них жило некоторое уважение к немцам, связанное с преклонением перед внешней культурой. Это тоже было результатом воспитания. Помню тяжелый разговор на переднем крае с артиллеристами. Командир батареи получил приказ открыть огонь по шоссе. Бойцы не двинулись с места. Я вышел из себя, назвал их трусами. Один мне ответил: "Нельзя только и делать, что палить по дороге, а потом отходить, нужно подпустить немцев поближе, попытаться объяснить им, что пора образумиться, восстать против Гитлера, и мы им в этом поможем". Другие сочувственно поддакивали. Молодой и на вид смышленый паренек говорил: "А в кого мы стреляем? В рабочих и крестьян. Они считают, что мы против них, мы им не даем выхода..." Конечно, самым страшным было в те месяцы превосходство немецкой военной техники: красноармейцы с бутылками шли на танки. Но меня не менее страшили благодушие, наивность, растерянность. Я помнил "странную войну" во Франции - торжественные похороны немецкого летчика, рёв громкоговорителей... Война - страшное, ненавистное дело, но не мы её начали, а враг был силён и жесток. Я знал, что мой долг показать подлинное лицо фашистского солдата, который отменной ручкой записывает в красивую тетрадку кровожадный, суеверный вздор о своем расовом превосходстве, вещи бесстыдные, грязные и свирепые, способные смутить любого дикаря. Я должен был предупредить наших бойцов, что тщетно рассчитывать на классовую солидарность немецких рабочих, на то, что у солдат Гитлера заговорит совесть, не время искать в наступающей вражеской армии "добрых немцев", отдавая на смерть наши города и села. Я писал: "Убей немца!""

Однако в этом своём объяснении Эренбург, изрядно лукавит. Эта, его статья - манифест, под названием "Убей!", появилась спустя более года, после начала войны, однако в реальности, для простого русского народа, это осознание национального характера войны между им и народом Германии, войны на уничтожение проигравшего появилось гораздо раньше, чем у тогдашней правящей советской элиты, включая Эренбурга, а именно, где - то в августе - начале сентября 1941 года.

Последствием этого осознания, стал тот факт, что через год после начала Великой Отечественной войны, к 1 августа 1942, в советских лагерях для военнопленных находилось чуть больше одной тысяч немцев.