Чтение онлайн

– Вас даже не насторожила жесткая реакция на ваше простое и логически безупречное заявление о том, что либо демократия есть, либо ее нет, а «суверенная» она или еще какая – не так важно?

– А какая реакция? Возникла волна обсуждений, и это совсем неплохо. Я и сейчас не отказываюсь от того, что говорил в отношении термина «суверенная демократия». Он однобокий и непонятный. Очевидно, что слово «демократия» гораздо важнее всех к нему прилагательных. Но дело не в этом. Мне кажется, что любые споры и рассуждения об истории нашей страны, ее политической модели, о месте демократии в России – как раз свидетельство того, что общество здорово. Было бы ужасно, если бы все, что говорилось не «в струю», отвергалось бы без всякого анализа. Поэтому споры вокруг природы нашей демократии мне кажутся полезными. И, кстати, не только мне. Что же касается интенсивности, с которой представители партий высказывают свои позиции по этому поводу, – это тоже неплохо. Если есть партийная позиция, ее надо отстаивать горячо и твердо. Вперед!

– Сейчас в определенных кругах модно однозначно оценивать 1990-е годы очень негативно. И это при том, что многие из людей, которые так их оценивают, сами оказались у власти благодаря 1990-м годам. Как вы относитесь к переменам, которые произошли тогда со страной?

– Девяностые годы были такими, какими были. Очевидно, что это было крайне сложное десятилетие в истории нашего государства. Десятилетие нестабильности. Годы, в которые происходил слом системы ценностей огромного числа наших людей. Для значительной их части это время обернулось горечью разочарований, утратой иллюзий, а для многих и вполне реальными потерями, и не только материальными. Потому что распад Советского Союза разделил близких людей по разным государствам.

В то же время глупо пытаться описать исторический процесс одной краской. Совершенно ясно, что без расхлябанности и бестолковости 1990-х не было бы стабильности последних пяти-шести лет. В каком-то смысле 1990-е – десятилетие, за которое была сформирована заметная часть фундамента развития последнего периода.

В историческом плане неправильно говорить, что 1990-е – это просто годы утраченных возможностей. В эти годы были приняты значительные политические и экономические решения, другое дело, что многие из них не удалось реализовать.

Мы не смогли распорядиться какими-то возможностями, которые были в тот период у государства. Но самое главное, что, на мой взгляд, удалось, – это не допустить распада страны. Мы подошли к этому очень близко, стояли на пороге исчезновения России по сценарию СССР. Это была бы катастрофа. Но все-таки удержались в рамках единого государства.

– Какие вы предвидите основные вызовы для развития России хотя бы в среднесрочной перспективе?

– Те же, что для остального человечества. Мы не должны допустить технологической отсталости нашего государства. Мы должны преодолеть бедность, которая у нас сохраняется в довольно значительном объеме. Мы должны создать эффективное здравоохранение и образование. Должны перейти на инновационный путь развития страны в целом и экономики в частности. Должны создать оптимальную для сегодняшнего дня систему политического регулирования.

Россия – молодая демократия. Ей всего-то 15 лет в тысячелетней истории нашей страны. И все, что у нас происходит, – это самое начало пути. Никто не застрахован от ошибок, надо только не стесняться их исправлять. Есть глобальные мировые вызовы другого порядка – это терроризм, болезни. Мы находимся на таком же переднем крае обороны, как и другие государства, которые с ними столкнулись. Есть часть вызовов, которые являются в большей степени российскими. У нас удручающая демография. Низкая плотность населения. Мы должны эффективно защищать наши границы в тех местах, где на сотни километров не живет ни одна живая душа. Есть и скрытые региональные противоречия. Но считать, что у России особый путь и собственный набор вызовов, – мне кажется, абсолютно наивно.

– Дмитрий Анатольевич, вопросы, которые не могут не возникнуть у большинства читателей, которые все-таки вас знают недостаточно хорошо. Чем вы увлекаетесь, какая у вас семья, что вы делаете в свободное время?

– Вы про марки и значки? Не собираю. Досадно мало занимаюсь тем, что хотел бы делать в свободное время. Стараюсь расходовать его на общение с семьей, разговоры с сыном. Происходит это, к сожалению, не слишком часто. Кроме того, считаю необходимым поддерживать нормальную физическую форму. Без занятий спортом, очевидно, невозможно выдерживать большие нагрузки. Так что стараюсь каждый день плавать, заниматься на тренажерах, поддерживать в тонусе мышцы.

– Мне известно, например, что вы увлекаетесь современной музыкой и хорошо разбираетесь в ней.

– Ну, наверное, уже не самой современной. Я действительно имею коллекцию виниловых дисков 1970–1980-х годов и обычных CD. Даже купил весьма приличную аппаратуру для их прослушивания.

– Президент Путин как-то на пресс-конференции сказал, что считает себя москвичом и собирается продолжить жизнь после того, как перестанет быть Президентом, в Москве в качестве одного из жителей этого города. А вы чувствуете себя москвичом? Вы родились в Петербурге. Ощущаете сейчас какую-то ментальную разницу между двумя столицами?

– Хотя мы и разговариваем в Петербурге, несмотря на то что значительная часть моей жизни прошла здесь, сейчас я, конечно, считаю себя москвичом. И могу сказать откровенно: несмотря на мое ленинградское происхождение и естественный питерский патриотизм, я люблю Москву. Мне в ней интересно и комфортно.

Конечно, у меня нет в столице каких-то любимых мест, которые бы особенно волновали, потому что я тут вырос или назначал первые свидания. Но мне нравятся в Москве ее характер, ее широта, ее готовность принять огромное число людей, ее энергия. То, что одним словом называется «драйв». И не чувствовать этого драйва невозможно. Весьма поверхностно полагать, что какие-то города более «интеллигентные», чем Москва, более «европейские». Москва – центр российской вселенной, и этим все сказано.

По поводу ментальной разницы между двумя столицами. Конечно, разница есть. И в истории, и в стиле, и в привычках людей. Питер куда более неспешный город. Но сегодня разница между питерцем и москвичом, на мой взгляд, менее ощутима, чем, допустим, сто, а тем более двести лет назад. Тогда путешествие из Петербурга в Москву не только занимало значительное время. Оно и было связано с эмоциональной перестройкой. Сегодня такого почти нет. Если не брать такие, по сути, второстепенные моменты, как название отдельных предметов – это всем известные «бордюр» и «поребрик», «парадное» и «подъезд», «курица» и «кура» и т. д.

– После того как вы стали первым вице-премьером, о вас стали писать как об одном из возможных преемников Президента Путина. Ясно, что любой человек, который станет президентом после Путина, будет иметь много проблем, какая бы ни была его фамилия. В чем вы видите проблему человека, который придет на смену Владимиру Владимировичу?

– Два момента, на мой взгляд, очевидны. Первый заключается в том, что Президенту Путину удалось не только стабилизировать ситуацию в стране, но и создать основу для ее интенсивного развития. Качество жизни улучшается. И любой человек, пришедший на смену, как минимум должен эту ситуацию не испортить. А это на самом деле очень непросто. Для этого требуются и искусство управления, и умение использовать экономическую конъюнктуру, и грамотное решение внешнеполитических задач.

И второй момент – развитие государства и экономики никогда не бывает линейным, всегда есть всплески и есть падения.

Новый лидер должен быть готов столкнуться с проблемами не только политического характера, но и с изменениями в экономической жизни.

Если удастся сохранить прочность материала, это позволит продолжить уже оправдавшийся курс. Но если же в результате экономических потрясений ситуация резко ухудшится, такому руководителю будет чрезвычайно трудно и по объективным, и по субъективным причинам. Сравнение будет явно не в его пользу.