Чтение онлайн

Видя, что ей не удержать падающего воза, Ганка кубарем скатилась с него. Почуяв неладное, быки остановились, а туго увязанный воз медленно перекинулся на обочину дороги. От досады Ганка всплеснула руками, плюхнулась в густой придорожный бурьян и заплакала.

Быки понуро стояли и виновато вздыхали. Сзади послышался скрип второй мажары.

Мишка тревожно искал глазами сестру, испугавшись, что её могло придавить возом, но, увидев её в бурьянах, стал упрекать:

— И куда ты гляделки свои задевала? Чего ревёшь теперь? Поднимайся! — Он потянул её за кофту.

Ганка поднялась злая, красная, вся в репьях. Мишка рассмеялся. Когда мажара была освобождена от сена и поставлена на место, Мишка приложил правую руку к щеке и по–бабьи визгливо пропел:

Сестра, смеясь, полезла на мажару принимать сено, которое Мишка стал ловко подавать навильниками. Стожок быстро был подобран и увязан.

И снова, как две большие черепахи, поползли по степи мажары. Тихо и жарко. Ни одна былинка не шелохнётся, разве только качнёт её толстобрюхий богомол, ловко хватая зазевавшихся мошек.

Впереди, на косогоре, увидели всадника. Он быстро приближался. И казалось, не конь скачет по степи, а катится серый шар по зелёному полю.

— Калмык за сухарями катит! — крикнул Мишка.

— Вижу! Сухарь–мухарь просить будет!

Молодой, лет семнадцати калмык, чёрный от загара, в малахае, сидел боком на степном маленьком скакуне. Еще издали он улыбался, показывая белые как снег зубы. Он подскакал к возу Ганки и закружился вокруг него, пытаясь остановить быков.

— Эй, эй, девка! Дашка–Машка, сухарь–мухарь даёшь? Сухарь–мухарь! Эй! — калмык кричал и босыми пятками бил в бока своего коня.

Быки остановились. Ганка подняла кнут и завертела им над своей головой:

— А этого не хочешь!

Калмык рассмеялся. Он прижал руку к сердцу и весело крикнул:

— Зачем бить? Женить, сватать буду Машку!

— Ишь ты, жених какой нашёлся! А ну, проваливай, а то огрею кнутом!

В это время Мишка достал засаленную торбу и, выбрав из неё кусок присохшего калача, подозвал к себе калмыка:

— Эгей! Кунак, на сухарь–мухарь!

Калмык на ходу ухватился за верёвку рубеля, весело взвизгнул и быстро, как кошка, вскарабкался к Мишке. Блестя раскосыми глазами, он стал уплетать хлеб, съел, облизнулся, искоса поглядел на торбу.

— Што, ещё сухарь–мухарь? — Мишка запустил руку в торбу и долго шарил в ней. Калмык с нетерпением ждал. Мишка вытащил руку и поднёс к глазам калмыка кусок свиного сала.

— Уй! — взвизгнул тот и, отплёвываясь, скатился с воза прямо на спину своему скакуну, вихрем умчался за косогор.

Ганка опять привстала на возу и далеко, в стороне от солёных озёр, увидела кочевье калмыков.

Мишка подогнал свой воз поближе и стал подтрунивать над сестрой:

— Слышь? Теперича тебя придётся в амбаре на ночь закрывать. Ненароком сбежишь к своему ухажёру–калмыку. Они русских без калыма берут.

— А ну тебя! Женись сам на калмычке–выкрестке.

Калым богатый получишь. Махан каждый день жрать будешь, а я тебе сухарей–мухарей привозить буду.

— Такое скажешь! Калым жених платит за девушку. Калмыки своих маленьких дочерей за баранов продают старикам в жены.

— Ну вот и хорошо! Надоест тебе калмычка, ты и продашь её за табун лошадей. А потом айда домой! Вот и разбогатеем мы тогда, братушка! Ха–ха–ха!

С обочины дороги взлетели испуганные хохлатые удоды. Они перелетели чуть дальше и закричали: «Худа–худа–тут! Худа–худа–тут!»

Сквозь ароматы степей потянуло горьковатым кизячьим дымом. Потом из-за косогора показались позолоченные маковки станичных церквей, а затем и белые стены хат, окружённые тёмной зеленью. И тут до них долетели тревожные, частые удары колоколов.

— Што это?

— Сполох?

Мишка и Ганка встали на возах, вытянули шеи, с тревогой всматриваясь вперёд. Но ни дыма, ни огня не было видно.

У околицы первая же встречная казачка крикнула им:

— Война! Война с немцами!

От станичного правления по главному шляху скакал горнист. Он остановился на перекрёстке и заиграл тревогу. Огнем полыхает красный кумачовый флажок на горне — значит, и вправду война!

Брат и сестра въехали на свой двор, торо’пливо сняли ярма с быков и побежали обратно на улицу.

В хатах и во дворах голосили бабы. Призывники и запасные казаки, оседлав коней, а то и без седла «внахлюпку» уже скакали к правлению.

На станичной сходке атаман и участковый начальник объявили о мобилизации, призывали казаков бороться за веру, царя и отечество. Старики до хрипоты выкрикивали:

— Шапками закидаем германцев! А ежели турок полезет, и турка утопим! Нам не впервой!

Но не все были так уверенно настроены: не у каждого ведь была справа, не у каждого был конь, годный для трудной военной службы.

В тот же день на станцию потянулись унылые толпы иногородних, направляющихся в свои губернии на призыв. Уезжал и Архип.

Грустный, расстроенный прощанием с матерыо и друзьями, закинув за плечи тощую торбу, шагал он напрямик, огородами, к выгону.

И вдруг в нескольких шагах от него из-за низкорослых густых вишняков вышла Нюра.

— Ой, господи! — выдохнула она, увидев Архипа.

И, словно лишившись сил, медленно села на сухую землю, среди картофельной ботвы.

Архип подошёл к ней, сел рядом.

— Бог дал, свиделись перед отъездом, — тихо проговорил он.

У Нюры наполнились слезами глаза. Она судорожно глотнула воздух не в силах заговорить. Вот–вот сорвутся и покатятся бабьи слезы и не дадут как следует разглядеть худое и милое лицо Архипа. Наконец с хрипотой в голосе она сказала:

— Не думал ты обо мне! А у меня думка из головы не выходила! — И не в силах продолжать дальше, она до крови закусила губу, её плечи затряслись от сдерживаемых рыданий. — Эх ты!

Архип оглянулся — кругом никого. Он наклонился, бережно приподнял голову Нюры и широким рукавом своей вылинявшей ситцевой рубахи вытер ей глаза.

— Ну, полно, перестань! Бог даст, ещё свидимся! Война, она, может, и к другому концу приведёт. Вон после японской войны… Может, и теперь царь уступчивее станет… Как знать… А может, и другое случится, — загадочно проговорил Архип.

— А что может случиться? Да скажи ты ради бога!

— А то, что свободу народ затребует, равноправие— вот что! Землю отберут у богатых, и тогда я уже не батрак буду! Вернусь на Кубань за тобой. — Он протянул руку, обхватил её плечи, продолжал: — А тогда уйдёшь от своего мужа?