Чтение онлайн

На кошарах стригли овец. Нюра следила за упаковкой шерсти, отпускала продукты кухарке. Митька решил отправить её домой с подводами шерсти, но потом раздумал. «Проверю», — решил он. Ловко соскочив с коня, он с напускным равнодушием сообщил:

— Слышь, Нюр! А ведь это Архип с Сережкой пашут целину. Вот ловкач Воробей, заарендовал какой кусок под бахчу!

А сам зорко наблюдал за лицом жены. Но ни одной чёрточкой не дрогнуло прекрасное лицо молодой женщины. Нюра равнодушно пожала плечами и отошла к кухарке. Митька торжествовал.

Слова мужа Нюра приняла так спокойно, потому что ещё утром опознала воробьевских круторогих быков и далеко маячившего на борозде высокого Архипа. Она уже успела потихоньку всплакнуть, спрятавшись за скирдами.

Когда заполыхал закат и синим паром подёрнулась остывающая пахота, Архип и Серега распрягли быков, сняли с них налыгачи и пустили пастись. Горкой сложили кизяки под таганом, подожгли их лучинками и стали варить кулеш.

— Слышь, Архип, пошли к Заводновым на кошары, там девки ночуют. Слышь, уже песню заводят. Весело будет.

— Нет, я не пойду, дюже утомился. Иди один. А вообще-то тебе рано на девчат глядеть, глаза полиняют, — пошутил Архип, наливая в деревянную миску кипящий кулеш.

Обжигаясь, Сережка торопливо повечерял и бегом помчался к кошарам.

Увидев Сережку, Нюра прикусила губу, пошла к половню, Митька, обрадованный тем, что Архип не пришёл, догнал её, крепко обнял за плечи.

— У меня голова чего-то разболелась, — отстранила его Нюра. — Я пойду полежу, а ты погуляй и посторожи, чтобы сарай не спалили. Может, потом и я ш иду.

Митька выпустил Нюру, глаза его померкли. Он подсел к чабанам. Девки и молодые бабы веселились до полуночи: играли песни, шутили. А Нюра ворочалась на разостланной бурке.

— Какая тоска… — беззвучно шептали её губы. — Хоть бы дитё скорее родить…

На кошарах всё стихло. Митька неслышно, на носках подошёл к бурке, разделся и лёг, робко прижавшись к тёплой спине жены.

Кончался третий год службы Василия Колесникова, когда пришла от него неожиданная весточка. «Дорогие и незабвенные родители, — писал он. — Во первых строках сего письма спешу уведомить все моё дорогое семейство, что я нахожусь жив и здоров, чего и вам желаю от господа бога. А также сообщаю: в отпуск мне не придётся приехать. Останусь я на сверхсрочную службу на один год. Хочу получить повышение по службе — чин урядника. Сейчас мы стоим в лагерях. Было бы близко, вызвал бы к себе свою любимую жену Дарью Васильевну».

Дашка совсем расстроилась. Вот уже два года, как муж на побывку не приходил, а теперь ещё на сверхсрочную остаётся!

— Да что же это такое? Да на какой прах ему чин урядника? — злилась Дашка. — Иль ему этот чин нужнее меня!

И заплакала Дашка: дитя у неё нет. А убьют её Ваську на турецкой границе какие-нибудь там турки или татары, и останется Дашка без роду–племени. Свои горестные размышления она открыто высказала свекрови. А потом стала проситься у Евсея Ивановича:

— Отпустите меня, батенька, за Кавказ повидаться с Васей! Нет больше моего терпения кукушкой жить.

Подумал, атаман, посоветовался с родителями Дашки и согласился. Поехала Дашка к Василию под Карс.

Не день и не два тряслась Дашка на вагонных полках, перетаскивала при пересадках оклунки и узлы из вагона в вагон.

Мелькала за окнами чужая, странная жизнь, но Дашка не смотрела на неё: думала только о желанной встрече.

Везла она в подарок мужу сдобные калабушки с запечёнными яйцами, вяленую тарань, орешки мучные из пресного и кислого теста. А самое главное — везла своё сердце, истосковавшееся в разлуке.

Намучилась порядком за дорогу, но все же добралась до лагеря под Карсом. У белых палаток остановил её часовой. Попросила его Дашка вызвать мужа.

Василий никак не ожидал её приезда. Когда ему сообщили об этом, он ахнул и выругался.

По случаю приезда жены есаул отпустил Ваську на трое суток. Дашка поселилась в халупке у одной армянки. С первого же мгновения заметила Дашка перемену в муже: неласков, не глядит в глаза… А ночью оттолкнул её от себя и признался:

— Больной я, Дашка. И не один я по этой причине остался сверхсрочником. Лечимся!

Признание мужа заморозило все чувства Дашки. Она не заплакала, не стала попрекать. Она только отодвинулась к стенке.

Так и пролежали они, не сомкнув глаз, до самого рассвета. И не сказали больше ни одного слова друг другу.

Утром Дашка соскользнула с жёсткой постели и поспешно оделась.

— Даша! Ты куда? — шёпотом спросил Василий.

По Дашка ничего не ответила.

Сквозь тонкую стену Василий слышал, как жена прошла в комнату хозяйки и о чём-то заговорила с нею. Потом голоса стихли.

Василий около часа ждал возвращения жены. И тут его осенила догадка. Вскочил с постели, выбежал из дома. Василий догнал Дарью на станции. Уговаривал, просил остаться погостить.

Но она словно не слышала его. Ничего не мог поделать Василий, так и уехала Дарья.

И снова пели, перестукивались колеса вагона: «Едем-едем! Едем — так–так!» А сердце молодой женщины замирало от горя.

Дома она ничего никому не рассказала. Только стала задумчивая, строгая.

Евсей Иванович как-то обратился к ней:

— Что мало у мужа побыла, невестушка? Аль плохо принял тебя, аль гость был не в гостинец?

— На сутки только отпустили Васю, батенька. Маневры какие-то у них начались. Нельзя было больше задерживаться.

— На сутки? — удивился атаман. — Что-то больно мало, аль поругалась с ним?

Дарья промолчала. Атаман больше не расспрашивал.

А ночью Дарья в одной рубашке вышла из пуньки [7] , лёгкой тенью проскользнула через двор к амбару, где спал Алешка. Осторожно приподняла ряднушку, заменявшую одеяло, и горячей рукой обняла Алешку за шею.

— Ты что это надумала? — вскочил Алешка.

— Што надо, то и надумала, — горячо зашептала Дашка. У парня застучало в висках.

— Дашутка, желанная! — только и мог выговорить он.

Уходя, Дашка шепнула:

— Утром за сеном не золовку — меня возьми! Дорогой все расскажу…

Дашка спрыгнула с высокого крыльца, незаметно прокралась в свою летнюю спальню.

Старики заметили перемену в Дашке. Свекор подмигивал жене:

— Наша-то Дашутка как съездила в Карс, так как будто её подменили. Звоночком звенит в подворье. А поначалу после приезда будто бы дюже тосковала по Ваське.