Чтение онлайн

— А Павло чего говорил?

— Ничего особого. Свалил, да и айда до дому. Хотя нет, говорил. Днями забегит…

— Угу, — пробурчал Егор, подошел к окну, закрыв его собой.

— Что там, батя?

— Кажется, твой дружок, Мишка Карагодин. Видать, пожертвование приволок.

Миша слез с Купырика, снял с нее узкий чувал, разделенный для удобства на два оклунка; оставив кобылу непривязанной, направился к хате. В комнату вошел с пустыми руками. Поздоровался, подмигнув Сеньке: выйди, мол, на минутку. Егор подозвал Мишу.

— Видал все с окна, — раздельно отчеканил он, — скажи папаньке спасибо. Да только пускай не присылает больше ничего, понял?

Миша замигал.

— Почему?

— Что мы, побирушкп? Не сумеем выпросить — отнимем.

Заметив испуг Миши, похлопал его по спине.

— Чего прислал отец?

— Мука вальцовая, сало да моченые яблоки. Батя говорил, что вам должен.

— Было такое дело, — согласился Мостовой, — на богатунской ярмарке, на покров день… Ну ладно, подберем. Отец дома, в горы еще не мотался?

— Мотался, дядя Егор. Две ночи у нас переспали кум Мефодий Друшляк да Махмуд-черкес с Ульского аула.

— Мефодия знаю, а Махмуда нет. Молодой?

— Молодой. Хотя черт их разберет. Черный, худой, они все на один лад, азияты.

Мостовой поглядел на мальчишку и укоризненно покачал головой.

— Это уж зря, Мишка, — сказал он, — вот вроде китайцы для нас все одинаковые; если на кумыка глянешь, тоже вроде их всех на одну колодку делали. А они н-а нас глянут и смеются: русский Иван, все как один, яман. Яман — плохо, по-ихнему. А почему? Потому что научили нас так их считать. Как глаз чуть нашего косоватей или кожа чудок почугунистей, уже и не человек. А это зря… Приглядись к ним, и глаза у них разные, и щеки, и носы, и все, одним словом, снаружи. А разгляди их снутри, есть и добрый, как ангел, и злой, как черт. Один из них весь век хребтину гнет, а другой знай чихирь-вино попивает. Горя у них еще больше нашего. Нас хоть вот с одного боку жмут.

Вопьется клещук вроде Луки и сосет кровь, и черта два его отдерешь, даже когтями. А у них тоже свой Лука-клещ, да еще и мы его норовим по горбяке ляпнуть, злость срываем… Разобраться — одинаковые мы с ними. Бедняк и бедняк, богач и богач. Да и строение организму одинаковое: голова, два уха, в носу пара дырок, на ногах по пяти пальцев. Только у голытьбы нашли две жилы, чтоб на двадцать четыре часа хватало горбатиться, а у богатого — кишка тонка и жилы голубые какие-то, как потянешь, так порвешь.

Егор заходил ко комнате.

— Кругом голова идет, как будто четвертуху водки оглушил, и вот не просыпаясь весь век ходишь, шатаешься. Городовик не любит казака, казак — городовика, черкес норовит казаку кинжал в пузо, кто разберется, а? — Егор развел руками, а потом, подмигнув приятелям, добавил — Да вот нашлись люди, разрешили все, и стало все ясно. Угадайте, кто эти люди?

— Большаки, — разом выпалили ребята.

Мостовой чуть не присел.

— Это кто ж вас надоумил, а?

— Хомутов Трошка.

— Ага, — понимающе протянул Мостовой, — только на большаки, а большевики.

— А дедушка Харистов говорит «большаки».

— То, что деду простительно, то вам срам. Тот, как бы там ни крепился, а все же ив жизни уходит, а вы только в нее лезете… бычата…

Он разлохматил им волосы.

Вынув хлебы, Любка собралась уходить. На прощанье сказала Егору так, чтобы не слышали ребята:

— Без бабы небось тошно?

— А что?

— Да ничего. Холодно одному спать…

Любка по-бабьему жалела Егора, и в словах ее не было похотливого смысла. Мостовой понял ее и, проводив до улицы, серьезно попросил:

— Подыщи бобылку, Любка. Не для чего иного, не подумай, а нужна баба в хате, хозяйка. А то вечно я какой-ся, — Егор, подыскивая подходящее слово, наморщил лоб, — неуютный…

— Поскорейше найти? — встрепенулась Любка, — А?

Егор подумал, вздохнул.

— Пожалуй, нет… После заварушки…

— Пока солнце взойдет, роса очи выест, — печально сказала Любка и потемнела, — что-сь и у меня на сердце нету спокоя, Егор. Вроде кто-то царапается. Перестанет, а потом опять когтем, царап… царап…

Из-за поворота, зацепив акацию осью и ободрав кору, вынеслась линейка в парной упряжке. Егор и Любка сразу же узнали Луку Батурина, нещадно отваливающего коням кнута. Проскочив мимо них и забрызгав грязью, Лука круто повернул и, спрыгнув на ходу, подбежал к Мостовому. Вначале ничего разобрать было невозможно, в воздухе гремел голос Луки и висла, как нанизанная на нитку, матерщина. Егор отступил немного, кусал губы.

— Ты что шумишь, а? — сдерживаясь, спросил он, напружинив сухое, но сильное мускулистое тело.

— Грабители, соловьи-разбойники, — кричал Лука. — Ободрать хотите <с живого шкуру! Шкуру живьем ободрать…

— Какую шкуру? — Егор скрипнул зубами.

— Фуру зерна пригнали ему, овец, а он прикидывается Исусом Христом… Точно сто годов на кресте висел. — Лука, не обращая внимания на невестку, сопровождал каждое слово ругательствами.

— Батя, нельзя так, видишь — народ, — укорила Любка, выступая вперед.

К ним, привлеченные шумом, сбегались охочие на скандал люди.

— Ага, так и ты ему, сучка, хвост подносишь! — взревел Лука и с размаху стегнул Любку.

Мостовой кинулся к Батурину и так рванул кнут, что кнутовилка огненно пожгла старику ладонь.

— Я с тебя крендель сделаю, черт мордатый, — прошипел Егор, стискивая локоть. — Чего орешь? Да, Павло пригнал фуру. Сенькой заробленное привез.

— Сенькой, Сенькой, — засвистел старик, наступая на Егора, — кормил его, обувал, одевал, приютил у себя, а теперь грабить. Павло?! Павла обдурить — раз плюнуть… Павло у меня блаженным стал… Отдавай фуру назад… Полковник! Полковником стал. Чертова шерамыга. Двум свиньям есть не разделит, полковой командир… Лютого Степку кнутами выдрали, и тебе не миновать.

Об меня ремень опалится, — придвинувшись вплотную, процедил Егор, — кабы не твои годы, несдобровать бы сегодня на моей улице…

Лука близко ощутил жесткое тело Егора, и близость эта показалась ему страшной.

Он оттолкнулся от Егора, но снова как бы весь воздух и пространство заполнило это железное недружелюбное тело. Старик напрягся и обеими руками саданул Мостового в грудь. Егор отшатнулся, кровь сразу залила его сердце. Размахнулся. Ахнула толпа, пронзительно крикнул Сенька. Этот единовременный вздох толпы и тревожный крик сына отрезвили Мостового. Он не донес удара, опустил кулак, и обмякшая рука упала тяжело, как молот. Он вскинул взор на Луку, тот криво усмехнулся, и в глазах его Егору почудилось торжество победителя. Гнев снова наполнил сердце Мостового. Он, поиграв желваками, подошел. Лука испуганно попятился.