Чтение онлайн

— Карташев, полковник, с Песчаного хутора, — угадал Миша, — давай поближе. Ишь его сколько фронтовиков окружило.

Фронтовики здорово потрепали лошадей по бездорожью, кони дымились и устало покачивали тугими пучками подвязанных хвостов. Казаки держали винтовки на луках седел, и все они — и Павло Батурин, и Шульгин, и Писаренко, и Буревой, и другие — надвигались настороженно, так как на коричневом войлоке задка спиной вверх скорчился человек в офицерской шинели, точно собираясь прыгнуть.

— Какое вы имеете право нас задерживать? — спросил Карташев деланно спокойным голосом. Шея полковника, туго замотанная башлыком, казалась неестественно толстой. Белая папаха сидела будто на плечах. Из-под башлыка еле виднелись полоски погон.

Шульгин вместо ответа подвинул коня ближе, наклонился и, зацепив пальцами, рванул погон. Потряс им, поворачивая его, как зеркало, когда наводят Солнечного зайчика.

— Серебряные, — Шульгин скривился в недоброй улыбке. — Ишь какие тыловая офицерщина приспосабливает. Вроде и войны никогда не было, будто на параде в Катеринодаре-городе, перед белым собором, о правую ручку самого наказного атамана Бабыча.

Шульгин ловко выхватил кинжал, просверлил в погоне дырку, не торопясь продел пучок гривы и завязал концы.

Мелколицый Писаренко подтолкнул кряжистого Буревого.

— В полковники произвел, — ухмыльнулся Писаренко, — козырять теперь придется Степкиному коню-строевику.

Карташев знал нравы казачьей вольницы и остался неподвижным. Даже когда Павло Батурин вынул у него из кобуры наган и отстегнул портупею шашки, полковник только чуть-чуть скосил глаза.

— А этот, чи богу молится? Рачки стал, — указал Павло на человека в офицерской шинели.

— Хорунжий Самойленко ранен. Окажите помощь, — процедил Карташев, прикрывая веки точно от усталости.

Буревой толкнул хорунжего винтовочным дулом. Тот встрепенулся, рывком встал на колени и поднял руки.

— Послушный стал, — хмыкнул Буревой, — опусти да вытягни оружие.

— Куда подцепили? — спросил Павло, принимая оружие от Самойленко.

— Кажется, сюда. — Хорунжий повел плечом и покривился от боли, на рукаве постепенно стало расползаться мокрое пятно.

— Писаренко, слезай, перевяжи, — распорядился Батурин, — а ты, кучер, заворачивай до Жилейской…

— Что вы от нас хотите? — повторил свой вопрос Карташев, опускаясь рядом с Писаренко, ухаживающим за раненым.

Павло переглянулся с товарищами. Те утвердительно кивнули и выжидательно молчали, двигаясь пообок тачанки.

— Добеседовать нужно, господин полковник, — серьезно ответил Павло, — а то вы на митинге пошумели, пошумели, каким-ся царским генералом пригрозили, фронтовиков большевиками обозвали, да и ходу. Не поняли вас фронтовые казаки и имеют желание туман из мозгов разогнать…

Карташев молчал, уткнувшись носом в башлык. Колеса швыряли грязь. Миша приблизился к Батурину, покачивающемуся впереди молчаливой процессии.

— Дядька Павло, как же вы так? За Карташева нагорит от Гурдая-генерала, право слово нагорит.

Павло прищурился, подозвал Сеньку, потрогал его за острое колено.

— Вот твой дружок сомнение имеет, не нагорит ли нам от Гурдая за Карташа. Как ты мыслишь, Семен Егорович, а?

Сенька оправил каску, подтянул потуже подбородочный витой ремешок.

— В молчанку играешь? — улыбаясь, спросил Павло. — Чего же не отвечаешь?

— Нельзя так с бухту-барахту, дядька Павло. Коли у вас, у фронтовиков, как ты вот только говорил, туман в мозгах, так в моем котелке коровья жижа, навоз…

— Хитер, Семен, а? — удивился Павло, оглядывая мальчишку. — Не хлопец, а натуральный лис…

Батурина отозвал Огийченко, красивый черноусый казак, прозванный за остроту зрения «биноклем».

— Павло, а не за нами вон тот народ? — спросил Огийченко, неопределенно указывая куда-то влево, на кусты привявшего татарника.

Хотя никого не было видно, но словам Огийченко приходилось беспрекословно верить. Павло, приостановив коня, поднялся на седло, укрепился подошвами на мягкой козловой подушке и приложил ладонь козырьком.

— Верховые от станицы скачут, — удивился он, — кого узнаешь, Огийченко?

— Я уже давно узнал. Теперь померекайте, — отвечал Огийченко. Подцепив на губу рисовую бумажку, он полез в кисет и, шаря в нем, с ухмылкой поглядывал на Батурина.

— Да не мучай душу, бисов бинокль, — выругался Буревой, тоже оглядывавшийся вместе со всеми, но ленясь подняться в седло, натужно навалившись животом на луку.

— Старики, — зажигая спичку, ответил Огийченко, — сто бород на сотню коней. Видал твоего батьку, Буревой, да и твоего, Павлушка, папаню угадал, твой тоже там, господин Писаренко, блаженный титор с форштадтского собору…

— Раз с линеек послезали, верхи начали, дело сурьезное, — сказал Буревой, 'почесывая живот, — мозги будут вправлять, на место ставить.

Писаренко, бросив хорунжего, поспешно отвязывал повод и прямо с тачанки прыгнул в седло.

— Дурная курятина, хлопцы, — забеспокоился он, — кому-кому, а мне от батьки попадет. Последние дни не узнаешь, вроде кто его стручковым перцем натер, на живых людей кидается. А тут еще черт нас дернул стрельбу открывать, хорунжего пометили…

Старики рассыпались по степи и, постепенно округляя фланги, сомкнули кольцо. Павло подал знак, остановились. Хотя и заметив, что фронтовики враждебных действий не предпринимают, старики медленно, с опаской сближались. Вперед выдвинулся Лука Батурин.

— Сдавай оружию, — сурово потребовал он, нацеливаясь длинноствольной однозарядной берданкой.

Павло хмыкнул, оскалился.

— Может, без этих коников, батя? А?

Лука неожиданно вскипел, накинулся на сына:

— Для того я тебя, сукин сын, растил, чтоб ты против отцовской воли шел? Как на фронт идти, за требуху держался, охал, а тут за винтовку взялся. Своих казаков казнить, на начальство руку поднимать! — Обратился к Карташеву — Прошу прощения за таких окаянных детей. Чего хотите от нас требуйте, какие хотите муки им придумывайте.

Карташев искоса оглядел всех и, оценив обстановку, приподнялся.

— Я считаю нецелесообразным, господа старики, принимать репрессивные меры к… — он подумал, — заблудившимся… достаточно вашего родительского внушения.

— Слышишь — кричал Лука, — оглоблю тебе в ребрину, видишь — святой человек, а вы над ним изгнушались. Скидай оружию, а то худо…

Старики зашумели, надвинулись. Они были достаточно воинственно настроены и, безусловно, подогреты к драке. Зазорным считается поднять руку на старшего, а тем более на отца.