Чтение онлайн

— А вот приходится нам их учить, — улыбнулся Хомутов, — вроде мы у слепца за поводыря.

— Это ты верно насчет поводыря, — сказал Барташ. Он пустил длинную струю дыма, моментально подхваченную ветром. — Но за руку их водили всегда, Иван. Случаи были, толкали не в ту сторону. Наше дело их совсем от слепоты вылечить. Возьми, к примеру, Мостового.

— Да, мужик зрячий.

— Мало того, что зрячий, обозленный какой-то. Ты знаешь, что он мне предлагал?

— Что? — встрепенулся Хомутов.

— Ночью переарестовать чуть не четверть станицы и установить Советы.

— Ну а что, плохо, что ли, Ефим?

— Плохо, Иван. Никуда не годится. Вон, по Кавказскому отделу, говорят, здорово народ обозлили такими способами. Станица сто лет на одном месте. Между собой все родня. Арестуй одного, сейчас же кровь заиграет у всех родственников. Десятки лет рядом с черкесами. Что-нибудь значит? Меня один умник уверял: форму только переняли, для удобства верховой езды. Нет. Форма формой, а главное, обычай у черкесов подхватили, вот этот самый вольный дух, гордость горскую. Обидами их заразились. Землю у горцев отнимали казаки же, а скажи ему, казаку, что ты, мол, горца обидел, — с кинжалом полезет.

— Да, это верно, — подтвердил Хомутов и сразу вспомнил поведение Павла Батурина при обсуждении в доме Карагодиных вопроса о земле.

— Жилейцы, камалинцы казаки хотя и линейские, а разрушение Сечи здорово помнят. Вековая обида сохранилась. Ездят по сечевым станицам, по черноморцам, роднятся, стариков слушают. Разобраться по-честному — верно, тогда казаков обжулили. С Запорожья с насиженных мест выселили, а земли пораздавали черт те кому! Вяземскому, князю, двести тысяч десятин прирезали; Потемкину — пятьдесят тысяч; графиня Браницкая и то подхватила немалый кусок казацкой земли. Мало того, черкесские земли, к примеру хотя бы в нашем отделе, казаки отвоевали, а поделили опять-таки произвольно: общинные и вотчинные земли казачества раздали разным бригадирам, кавалерам, полковникам…

…Возьмем, к примеру, местную обстановку, почему Гурдай имеет пятнадцать тысяч десятин, почему Карташев-полковник на крупном вечнике сидит? Самих казаков возьмем. Наделы-то только на мужиков, а бабы мимо. У кого одни девчата — караул! Тут тоже несправедливость.

Барташ достал из кармана платок, встряхнул его и высморкался.

— Не платок, а простынь, — удивился Хомутов.

— Люблю такие, надежные, — улыбнулся Барташ и продолжал — Будешь сегодня говорить на митинге — не лезь на грудь ногами, а то у нас имеются ораторы, вылезут на полтуловища повыше и пошел чесать за здорово живешь: казаки, мол, землей попользовались, теперь мы попользуемся: забирай наделы, сарай ломай orлы. Казака на дыбы поднять два пустяка, а вот как он разгорячится — попробуй справься… Удила поперекусывает.

Паром подвалил. Делегаты построились и двинулись по шоссе. Барташ уже тихо что-то шептал Хомутову, и тот, слушая его, кивал головой и кое-что записывал в небольшую затрепанную книжицу.

— Взял бы сам выступил, ишь как ты все изучил, сказал Хомутов, с уважением оглядывая родственника.

— Нужно будет — выступлю, — сказал Барташ. — Но лучше, если ты поговоришь с народом. Тебя знают как облупленного, житель ты местный, а я для них чужой, они же посторонних не любят, боятся, что их обмануть приехали. С города сегодня должны приехать, из комитета. Не знаю, кого пришлют.

— Уж пришлют с хорошей глоткой.

— Крикливая — не всегда хорошая, Иван. Крикунов боюсь…

Шоссе завернуло к гати.

Неожиданно из-за соломенного сарая хлопнул выстрел, такой нелепый и ненужный, что он никого не испугал. Богатунцы остановились.

— Кто там балуется? — закричал Хомутов.

Вместо ответа из кустов бузины и черной смородины остро мелькнули дымки, по-шмелиному прожужжали пули, плямкнулись о булыжник. Кто-то скверно выругался, кто-то вскрикнул.

— Ложись, — отрывисто скомандовал Хомутов, и Барташ, очутившийся рядом, заметил его посеревшую щеку.

Все легли и без команды, подчиняясь познанным на войне законам. Подтянулись в сточный буерак.

Дымки повторялись чаще, беспорядочней, стреляли из берданок. Стайка воробьев снялась лохматой тучкой с длинного сарая и метнулась в сторону, будто сдутая ветром.

Уверенно заработал пулемет, и Барташу было видно, как подрагивали кожух и косо установленное на сухом чурбаке колесо.

— С пулемета жарят зря, поверху, — хрипнул он на ухо Хомутову, — поори, у тебя глотка широкая.

— Товарищи, — снова закричал Хомутов, чуть приподняв голову, — тут, видно, ошибка. Мы, богатунцы, идем на смычку, на митинг…

— Огонь!

Застрекотал шулемет, сжевав три-четыре подачи ясно поблескивающей на солнце ленты.

Барташ потянул предохранитель и деловито подкинул в ладонях винтовку.

— Можно было бы принять бой, — покряхтывая, сказал он нарочито спокойным голосом.

— Ну? — нетерпеливо перебил Хомутов.

— Вот тебе и ну. Надо характер выдержать. Отступать, в камыши!

Богатунцы вслед за Хомутовым поползли к камышам. Гребешок шоссе скрывал их от взоров заставы. На дороге остались два человека, третий был ранен и полз, на ходу закручивая руку вырванным куском рубахи.

— Ребята пусть уходят гирлом к Кубани, — сказал Барташ, — а мы в станицу, выясним…

Стрельба внезапно прекратилась. На шоссе появились казаки, осторожно передвигаясь к трупам.

Раненый немного отстал, обернулся, навалился на локоть и, свалив винтовку набок, выстрелил.

— Отставить, — зло приказал Хомутов.

— Бьют же, — оправдывался тот, подползая.

Стрельба притихла. Над низиной поднимались тягучие гнилые запахи. Богатунцы были в безопасности.

Хомутов подозвал молодого солдата, принявшего от Барташа знамя, и передал ему командование.

— Выведешь к реке, и до села.

Солдат, положив винтовку на локтевей сгиб, хмуро перекручивал обмотки.

— Стрелять?

— Нельзя.

— Вот это хуже. — Он улыбнулся, собрав у глаз маленькие морщинки.

— Не будешь?

— Раз не надо — не буду, — серьезно сказал солдат. Морщинки разошлись. — Ребята, за мной, — прокричал он вполголоса и пополз, вертко работая коленями в вязкой почве. Хомутов кинул последний взгляд на тупые шипы его подошв и побежал догонять Барташа, заметного по дорожке колеблющихся камышовых метелок. Вскоре миновали первую камышовую заросль и пошли по мочажиннику, поросшему дымчатой вербой. Хомутов был впереди, держа путь к дому Мостового. Он спешил. Барташ видел впереди крутые лопатки и оборванный хлястик шинели.

— Тише, Иван, — сдерживал он Хомутова, — сердце лопнет. — Он тяжело дышал, улыбался одним ртом, а глаза выдавали утомление.

Хомутов подождал Ефима.

— Что же это такое? — дохнул он. — Побили! За что?

— Не паникуй, Иван, — успокаивал Барташ, — очевидная провокация. Надо бы достать Егора.

Они снова вступили в густой камыш. Чавкала грязь, всасывая и с трудом отпуская ноги. Хомутов раздвигал камыши прикладом, наваливался плечом, и сверху, с тронутых головок, летело мелкое суховатое семя. Они добрались до двора Мостового настолько неузнаваемые, что только что прибывший Сенька спрятался в сарайчик, подхватив на ходу вилы.