Чтение онлайн

– Ты - исполнительным?
– презирает Боба Главпальто.- Тут фантазия нужна, поэзия коммерции. Нет, шеф, назначайте меня. Так чудесно и решилось болезненное мероприятие. За двойной дверью течет обычный земной вечер, а нас занимают подсчеты в уме, какие делишки надо завершить, пока <Олед> на плаву. Пора, братцы, рога трубят. У всех нас, кроме Бобы на приставном стуле, на черный день отложено стояще и только в СКВ, домики там и сям, землица. Есть кое-что сокровенное за пределами Родины: личные счета в приличных банках - у Главпальто в Дженерал-банке, у главпотеха в Цюрихском, а в Люксембурге по дачке на брата. <Олед>– он и есть <Олед>: пока мосюки митинговали, умные люди дела делали. Они и сейчас митингуют, да и коммуняки зашевелились, того и гляди, заорут эти оратаи не от сохи: <Мужики, в топоры!> Опять ильичи на страну навалятся - зачем это приличным людям? В семнадцатом было что делить, ныне только наши шкуры и <мерседесы>. Не густо мы Россиюматушку обогатили, не много и с нас возьмешь.

<Олед>, каких много, контора тихая. Ничего мы не производим. Скупаем, перепродаем, посредничаем в купле-продаже. Есть под крылом нашей фирмы ресторан, этот самый, магазин <Росс непобедимый>, торгует за деревянные и валютное казино - веселенький такой карусельчик, деньги туда-сюда по кругу, чтобы налоговая инспекция шибко рта не открывала на наш каравай. Зато фирма занимается меценатством: слилась с Фондом ветеранов-генералов и законно налог не платит. Ну, подкармливаем авиаклуб, они нас на рыбалку возят, летать учат. Наш президент не хуже любого дипломированного аса пилотирует. И Главпальто умеет, и главюр, главпотеху - сам Бог велел, один Нюма летать не любил. Сауна с девочками - в порядке вещей, а самолет - блажь. Как-то наш главбух, в очередной раз переводя деньги на содержание авиаклуба, обмолвился ворчливо: <Пруста им мало, не жалеют денег>.

Что поделаешь, у каждого своя Красная площадь. Кто в наше глупое перестроечное безвременье кинулся в бурное море коммерции, должен загодя подумать, как потом на твердый берег выйти.

Многие кидались и ныне: искус велик денег заработать как бы из ничего. Да не копеечный интерес - миллионы крутят по телефону, обзванивая того-другого знакомого на предмет перепродажи партии видеотроек, КамАЗов, цемента и арматуры. С вечера женам докладывают: вот эта сделка - верная, не сорвется, лимончик налом получим. А утром исчезают куда-то воздушные миллионы - опять испорченный телефон подвел. Но искус-то остается! И выстраиваются в очереди вчерашние мэнээсы, помзавы, инженеры и техники по исполкомовским приемным на регистрацию, чтобы - в этот раз повезет!
– легально окунуться в коммерческую стихию. Подобно леммингам, идут они гуртом топиться, и не втемяшить им в головы, что без начального капитала нечего делать в этой сырости и непредсказуемости. Верит каждый в свою счастливую звезду, что сосед-то по очереди глупее, а он - кандидат таких-то наук или кстати на бухгалтерше женился. Ах, сколько их, крутых и речистых, каждый со своим <ноу-хау> толчется по исполкомам, регистрируя каждый свой <Олед>! Подуставшие от безденежья, отчего малословные, сходятся они поредевшим числом в другой очереди у Минфиновской приемной, чтобы исчезнуть вскоре навсегда, так и не обогатившись на шару. Выплывают единицы. Есть и патриоты - фермеры, подельщики, надевшие хомут по привычке трудиться честно. Ну и что? О поле, кто тебя усеял белыми костями! Нет морковки. Пшеница канадская. Баранина австралийская. Бараны наши. Кредитов не дают.

<Олед> зачинался в счастливую пору прятания партийной кассы. Куда угодно, лили> бы холопам не досталась! Зачинатель, Альберт Григорьевич, застенчивый тупица со Старой площади, бабой обладал нахрапистой. Как только прямой эфир перестал скрывать огрехи генсековской речи, она созвонилась с подругами по дачам в Красногорске, вызнала необходимое и объявила мужу решение: пора создавать <фирму>. И взять исполнительным директором одного знакомого ее подруги, который Крым и рым прошел. А деньги для уставного фонда и на обзаведение выколотить у .того знакомого, который им туалет заблевал в позапрошлый Новый год. Он у Кручины в отделе. А если заупрямится, то она ему напомнит, как в 1977 году на майские праздники она, еще не замужем за таким балбесом, и Зойка с Каляевской... В общем, напоминать не пришлось. Пока регистрация, то да се, на расчетный счет фирмы упало полтора миллиона рублей, деньги до августа девяносто первого крупные. Через год расторопный исполнительный директор накрутил к изначальной сумме пару ноликов, открыл ресторан, магазин и с почетом выпроводил Альберта Григорьевича из учредителей. Тут прежние связи не помогли. Новый глава фирмы на Зойку с Каляевской не ссылался бы, Альберт Григорьевич в его силках запутался сразу.

Разошлись полюбовно, с хорошей компенсацией за молчок. Но раньше-то Альберт Григорьевич насиловал телефонный аппарат для себя, для общего дела, так сказать, теперь выполнял просьбы своего бывшего зама. Кляня тот день, когда свела их нелегкая, он обзванивал дружков-приятелей, терпеливо торя дорожку к единственно нужному человеку. Коммунякиаппаратчики - самое прочное полковое товарищество из ныне существующих. Таких не водилось в ордене Иисуса Сладчайшего, Игнатий Лойола и не подозревал, сколь продуктивно расхристанные большевистские вожди использовали его генеральную линию <цель оправдывает средства>. Тот обогащал свой орден, аскетствуя, эти себя не обделяли в первую очередь. Тот обирал сиятельных владык, эти драли шкуры с единственного - своего народа. Народ и партия едины. Вступим в светлое будущее, там и поделимся. Чудненько устроились. Мелкий августовский озноб перемогли и опять народ смущают, еще и огрызаются.

<Как так,- сокрушался Альберт Григорьевич, исполняя очередную просьбу своего бывшего зама,- такая силища была, в один день типчики, подобные моему заму, растоптали! Меня, до мозга костей осторожного, как непотребную девку, подмял под себя за три целковых!> Ну, не за три рубля, а за три тысячи зеленых, но подмял - точно. Уговорил он Альберта Григорьевича подмахнуть немцам вполне невинный контракт на поставку промышленных отходов. И проскочили за бугор некоторые редкоземельные металлы. Что такое благородные металлы, Альберт Григорьевич понимал, а редкоземельные относил наивно к <никуды не годным>. Таблица Менделеева из его головы давно выветрилась, а в Университете марксизма-ленинизма учили руководить. Потом он обучался в Академии внешней торговли и приналег было на английский язык, но крепко опарафинился, доказывая на приеме в американском посольстве, что extraordinary в переводе с английского означает <самый обычный, заурядный>. Экстра - самый, все это знают, а ординари - пардон, заурядный. С тех пор он подобные потуги оставил. Его дело - руководить, а географию пусть извозчики учат, им платят за это. Примерно так он вычислял своего зама. Еще и радовался, как ему толково служит зам, с какого-то дрянного контракта обещал долларов дать, нигде не учтенных. Контейнер с осьмием по сорок пять тысяч долларов наличными за грамм благополучно пересек границу, но Альберт Григорьевич волновался очень: не забудет ли зам выполнить обещание, не обманет ли с долларами, три тысячи посулил... Не облапошил зам. В одно прекрасное утро вручил ему тридцать бумажек с портретом президента Франклина. Разулыбался Альберт Григорьевич: верно служит беспородный! На Старой площади всякого вида довольствия хватало, но все оно подотчетное, везде инструкция, кому, чего и сколько положено, а тут живые доллары без росписи в ведомости, ноги домой просятся, жену порадовать и вместе в <Ирландский дом> махнуть, а зам невинно бросает: <Только никому, Альберт Григорьевич, ни слова, будто и не было никакого контракта>. <Как это - не было?
– из благостных грез вернулся Альберт Григорьевич.- Семен, приятель мой, замминистра, его курировал, Николай Петрович опять же пробивал, пусть и отдуваются в случае чего>. <Что вы,- наставляет зам,- тут хищением пахнет в крупных размерах, Сеня и Коля контрактов не подписывали>. С небес на бренную землю, называется. Там и добровольный уход с поста главы фирмы, и отлучение из учредителей, и служил он потом своему бывшему заму бесплатно, лишь бы не всплыл злополучный контракт, а три зеленые тысячи хранил без огласки в <Справочнике по экономике для партийных работников>, обходя его взглядом.

<Вот тебе и <Олед>, семейная фирма!>– нет-нет да вспомнит Альберт Григорьевич свой казус. Никогда ему это название не нравилось, зам придумал. Не лежала душа, партийное чутье не подводило, а почему натаска притупилась, грамотешки мало.

Мы, оледовские, без объяснений поняли, чего вдруг Альберт Григорьевич оставляет фирму. Собирал нас в команду не он, сверх зарплаты подбрасывал не он, и служили мы не ему, а <Оледу>, душой которого с первого дня был нынешний президент.

Без подсказок мы поняли: Бобу наш президент избрал для заключительного аккорда. Дураку ключи от города вверяют только в одном случае - для сдачи города. Умные от ключиков загодя освобождаются. Вон Гаврила Попов, главный стольники поморжевал на публику, пожировал для близких, Москву в помойку превратил, а теперь, говорит, чистым делом займусь, в политику душа рвется. Будто великую державу по миру пустить не политика... Все эти местечковые дельцы, квазидемократы из одной жуликоватой команды вышли, из КПСС, а наш президент политику у лагерной профессуры постигал, десять лет на свои университеты потратил. Вор в законе. Честнее воров в законе дельцов нет. Сказал - сделал. За что жулье их и побаивается, зато нормальный деловой мир уважает. С нашим такие боссы ручкаются, какие вороватой нынешней знати и не снились. Ротшильдово семя - не слабо? Кто, к примеру, Бурбулиса в потайную картинную галерею пригласит? А нашего приглашали. Богатый человек с кем попало не водится, отменный нюх. У всех нас чутья навалом, да что с того, когда мы по телевизору видим Бурбулиса и понимаем - вылитый Бурбулис. Все мы - как те борзые: гоним лису, а шапочки другие носят, зайца затравим, а мясцо хозяину, нам краюшка черствого. Вот и наловчились приворовывать да помалкивать, когда ключи от города у дурня. Еще хуже, когда они у проходимца. Такой полцарства за коня отдаст не моргнув глазом, а за свое хлебное место страну кровью зальет.

Наш Боба из первой категории властителей. Оно и лучше. Сидим, помалкиваем, кандидатуру Бобы поддержали беззвучно. Пусть его. <...Так ты палкой, что в углу, проскочить пособь ему>,- точно, каждому из нас вспомнилось, все усмехнулись. А стишата Бобовы, много нам веселых минут доставили.

Тут все просто. <Бабуин> открывали на бойком месте для состоятельных клиентов и для своих незаметных сходок за эстрадкой. Занюханное прежде помещеньице двадцать на сорок отделали зеркалами, дубом, кабинеты встроили для интима, швейцар-привратник в красивой фуражке, ребят наняли в гиенной форме, входной билет десять штук стоит, не всяк в <Бабуин> сунется. Зато сервис на любой извращенный вкус. Парное мясо, шампиньоны, шампанское и рябчики, само собой, девочки <ню> встречают гостей, клиентами они становятся в процессе активного отдыха, было бы желание. И все пристойно. Кто с кунилингом и прочими штучками - под стол, кто купчишку без фантазии прихватил - пожалте в специальный кабинет, за отдельную плату.

С чем нам не повезло, так это с туалетом. Общий, с кафелем и дезодорантом, работал исправно, а наш персональный - мало того что узкий, как гроб на попа, так еще и забивался ежедневно. Не мозолить же глаза гостям, не ходить через весь зал в общий. Чего только ни предпринимали, каких сантехников ни обвораживали, а наша <белая лебедь> корм сглатывала плохо и сплевывала его на пол. Видать, сработали фановую систему в нашем здании еще рабы Древнего Рима, завезенные царем Горохом по культурному обмену. Или, что одинаково, в пору развитого социализма очередной перестройкой загробили. Нам не легче, президент от несносного характера белой лебеди бесился.

Как раз в пору очередного президентского гнева в <Бабуине> появился Боба, спасенный президентом на помойке. Отмытый и накормленный, он рьяно желал отработать свое спасение.

Выходил наш президент к белой лебеди чего-то не в духе, мы к дальнейшей беде приготовились, а вернулся в слезах от смеха.
– Ты автор?
– пригвоздил он пальцем Бобу.
– Я,-с достоинством подтвердил Боба. Мы в непонятии головами вертим.

– Главпальто, иди в белую лебедь, ты у нас, пожалуй, самый тонкий ценитель прекрасного,- хохочет президент и Бобе пачку десятирублевок кидает,- ох, развеселил...

Возвращается Главпальто, пачку десятирублевок Бобе и от смеха давится. Мы - не исключение. Туда с удивлением, обратно - пачка денег наготове и в хохот. А Боба наши дары с достоинством во внутренний карман свежекупленного пиджака отправляет.

В общем, так: закрываешь дверь, готовый осесть на белую лебедь, а на двери в семь цветов радуги текст. Вначале что-то там про общественное, что белоручки России ни к чему, поэтому вам дружеский совет: <...Если масса велика сброшенного кала, так ты палкой, что в углу, проскочить пособь ему>. В баночке сбоку действительно квач. Авторская работа, нарочно не придумаешь. С того дня Боба вошел в авторитет, гигиена коллектива легла на его узкие плечики. В грязные делишки президент его не пускал - поэт, он и есть поэт, трепло,- зато на переговоры с зарубежными гостями Бобу возили регулярно. Порой казалось, что от шлепка его ладошки по столу зависело подписание контракта. Как ни странно, границ дозволенного он на людях не переходил. Сидел в позе мудрого аксакала и помалкивал. Вовремя президенту или Главпальто поддакнет, и опять молчок, а заморские дуралеи все речи к нему обращали, переводчик только в его сторону переводил. Недурной имидж Боря себе среди иностранцев составил.