Надеюсь, ты это прочтешь
Шрифт:
Его лицо вспыхивает, и я запинаюсь.
Возможно, я зашла слишком далеко. Была слишком жестока. Как бы сильно я его ни ненавидела, эти черновики писала я, а значит, я виновата в случившемся.
– Мне очень жаль, – заставляю себя извиниться, и тон немного смягчается. – Я очень злилась, когда писала эти письма, и если ты обиделся…
Тут его лицо ожесточается, будто кто-то щелкнул выключателем. На губах играет презрительная усмешка, черные глаза блестят. Он выдыхает, и изо рта вылетает облачко пара.
– Обиделся? – насмешливо произносит он. – Сэйди, ты слишком высокого о себе мнения. Ты не можешь меня обидеть. Напротив… ты разве не помнишь, что написала?
В голове звучит сигнал тревоги.
Опасность.
Надо бежать.
Но я приросла к месту, и лишь сердце бешено бьется.
– Насколько я помню, ты посвятила целых два абзаца цвету моих глаз, – вкрадчиво произносит он, а я бледнею от ужаса. – Мол, они слишком темные, как у чудовища из сказок. Черные, как озеро, где можно утонуть в самый холодный день зимы. Ресницы у меня тоже слишком длинные, как у девчонки. По твоему собственному выражению, я «не заслужил такой красоты». Мой взгляд пронизывает насквозь и пробирает до костей; ты не можешь спокойно смотреть мне в глаза. – При этом он буравит меня взглядом, будто хочет проверить, правду ли я написала. – Ты даже упоминала, что из-за этого тебе трудно сосредоточиться на уроках.
Меня всегда бесила фотографическая память Джулиуса, но никогда еще это не злило меня так сильно, как сейчас.
– Хватит, – бормочу я.
Но он, естественно, меня не слушает. Он, кажется, только начал.
– А эта тирада про мои руки? Целых триста слов. – Он вытягивает перед собой свои длинные пальцы и внимательно их изучает. – Я и не догадывался, что кто-то может настолько пристально следить за тем, как я держу ручку или смычок. Или за тем, как я выгляжу, когда отвечаю у доски.
Я открываю рот, чтобы оправдаться, но ни одно мало-мальски достойное оправдание не лезет в голову. Он прав: все ужасно. Все точно так, как он говорит.
– Знаешь, что я думаю? – спрашивает он и наклоняется так близко, что его губы чуть не касаются моего уха, а жестокое лицо расплывается перед глазами. Я перестаю дышать. Мурашки бегут по коже. – Мне кажется, ты на мне помешалась, Сэйди Вэнь.
Меня бросает в жар. Хочу отпихнуть его, но только ударяюсь ладонями о жесткие подтянутые мышцы и плоскую грудь. Он смеется надо мной, а мне хочется его прикончить. Каждой клеточкой тела желаю ему смерти! Мне много раз хотелось его убить, но никогда – настолько. Я так сильно его ненавижу, что хочется рыдать.
– Уходи, – требую я.
– Не надо смущаться…
Я почти никогда не повышаю голос, но тут не выдерживаю.
– Господи, да уйди ты уже! Оставь меня в покое! Меня от тебя тошнит. – Мой голос звучит намного громче, чем хотелось бы. Слова царапают горло, нарушают покой сада и разносятся под кронами деревьев.
Наконец он поворачивается с непроницаемым выражением лица:
– Не волнуйся, я все равно собирался уходить.
Конечно, обставил все так, будто это его желание, а не я попросила. Не доставит мне даже эту маленькую радость.
Я не смотрю ему вслед. Вместо этого нащупываю в кармане рубашки телефон и загружаю почту. «Может, все не так ужасно? – пытаюсь убедить себя, хоть это и кажется бредом. – Может, пожар еще можно потушить, хотя дом уже пылает прямо перед глазами? Может, я зря волнуюсь? Может, все еще можно исправить?»
Но стоит открыть первое письмо Джулиусу – то самое, написанное девять лет назад, – и прочесть несколько предложений, как я каменею.
Ты лжец, Джулиус Гун!
Когда учитель китайского спросил, знает ли кто эдиому «вода и огонь нисавместимы», я ответила одно времено с тобой!!!! Как ты посмел сказать учителю, что ты первый ответил правильно????!! Как посмел забрать мою наклейку с золотой звездочкой??? Кто дал тебе право??? Ты не заслуживаешь звездочки!!! Ты очень плохой человек, Джулиус, и плевать што другие считают тебя хорошим! Ты еще пожалеешь, ты у меня поплачишь, смотри!
В отчаянии открываю другое письмо. Ответ на предложение Джулиуса продать свои конспекты за неприлично большую сумму, разосланное всей параллели всего через день после того, как я выставила на продажу свои конспекты. Тут уже меньше орфографических ошибок. Но содержание… содержание, пожалуй, даже хуже.
Иногда я мечтаю тебя придушить. Я душила бы тебя не спеша. Подкралась бы незаметно, в момент, когда бы ты меньше всего этого ожидал. Представляю, как обхватываю ладонями твою длинную бледную шею… В твоих глазах расцветает страх… Кожа окрашивается в красный цвет, дыхание учащается, ты борешься… Хочу смотреть, как ты мучаешься, хочу видеть это своими глазами! Хочу, чтобы ты умолял о пощаде и признал, что был не прав, что я победила! Может, ты даже встанешь передо мной на колени и начнешь молить о милосердии… Я, конечно, тебя не прощу, но хотя бы посмеюсь.
Приходится призвать на помощь все свое самообладание, чтобы не швырнуть этот чертов телефон в пруд.
Я зажмуриваюсь, и звездочки вспыхивают перед глазами. Я всегда считала себя умным человеком. Гордилась, что все на свете знаю, вижу, когда график составлен неправильно, замечаю ошибки в ответах и понимаю, какую тему для сочинения лучше выбрать.
Но сейчас даже дурак бы догадался, что я вляпалась.
Глава четвертая
Звенит звонок на следующий урок, а я уже всерьез думаю о переезде в другой город. С концами.
Можно прямо сейчас пойти домой. Взять паспорт, вызвать такси и забронировать билет на первый попавшийся рейс. На моем банковском счету хватит сбережений, я откладывала деньги, которые мне дарили на китайский Новый год. Я могла бы найти работу на неполный день, устроиться репетитором или официанткой в китайский ресторан – слышала, в таких местах вечно не хватает сотрудников, которые знали бы два языка. Покрашусь в блондинку, намажусь автозагаром, вставлю цветные линзы, сменю имя. Создам совершенно новую личность. Никто из бывших одноклассников меня не найдет…
Пока я мысленно продумываю этот план, ноги сами тащат меня через школьный двор на урок английского.
Это происходит автоматически.
Слишком глубоко укоренилась привычка подчиняться правилам, приходить вовремя, не пропускать ни одного урока. Я как собака Павлова, только при звуке колокольчика не бросаюсь к миске, а ищу свою парту и достаю тетрадки.
Останавливаюсь у двери и чувствую, как мне становится плохо. Меня трясет, зубы так сильно стучат, что, кажется, вот-вот раскрошатся. В нос бьют запахи хлорки и ношеной обуви, гул голосов звенит в ушах. Мне кажется, что все вокруг визжат. Не разбираю отдельных слов среди шума, но знаю, что говорят они обо мне, и от этого начинает подташнивать.
Дрожащими пальцами хватаюсь за дверную ручку. Пытаюсь отдышаться и в итоге делаю такой глубокий вдох, что кружится голова.
Снова звенит звонок.
Просто зайди.
Зайди и покончи с этим!
Стоит мне зайти в класс, как все разговоры прекращаются. Всего на секунду, но не заметить это невозможно. Все от меня отворачиваются и начинают рассматривать классную доску, оконные рамы или старый плакат с надписью: Keep calm and Shakespeare on [4] . Бессмыслица какая-то. Раньше никогда не замечала, насколько это дурацкая фраза.
4
Сохраняй спокойствие и Шекспирь (англ.).