Чтение онлайн

– Тарийский переезд, – улыбнулся Риэль. – Единственная переправа через Хот миль на сто. Ни города, ни даже деревни – постоялый двор и несколько домов для паромщиков. Десять золотых за переправу, и желающих вполне хватало. Объезжать выходило куда дороже. Я там застрял: давненько ни один менестрель не проезжал, вот хозяин и уговорил меня пожить, комнату дал хорошую. В любое время бы ничего, но мне не повезло…

– Как всегда, – вставил Тарвик.

– Ну, мне не всегда не везло. Однако тогда… Хот вышел из берегов, да так… я шум услышал, к окну подошел и чуть от страха не умер: от реки шла такая волна, каких я не видел на море. До самого постоялого двора докатилась, в дверь ударила – и отошла. Шагов на десять. От парома и воспоминаний не осталось, хорошо хоть утро было раннее, там был всего один работник, готовил паром… Ни пассажиров еще, ни кого другого. А к вечеру пошел дождь. Знаешь, какой? Я вышел было на улицу, так за минуту промок, словно меня в реку бросили. А люди-то не знали, что парома нет, там ближайшая деревушка в двадцати милях, места для жизни там нехорошие, с дурной славой. А переезд вроде как защищен Гильдией, там обереги на каждом шагу. И уж столько народу скопилось за неделю… Хозяин, не будь дурак, так цены за постой взвинтил, что только держись. Меня не выгнал, правда, но уж конечно из хорошей комнаты переселил в чуланчик без окон, но нормальный, с мебелью, постелью. А люди мечтали о месте в сарае, представляешь? Кто в каретах успел приехать, так в каретах и спал. Человек десять ночью спали в обеденном зале. В конюшне спали, в сараях, тенты над телегами натягивали. Обратно ехать – дороги размыты, никакая карета не пройдет, верхом – самоубийство, лошадь ногу сломает – и все, пропал. Мне повезло – я был под крышей. Зато на еду не хватало. Хозяин с меня за этот чуланчик содрал все, что было. Я, конечно, пел каждый день, да только люди предпочитали за еду платить, а не за музыку. Ох, Женя, как же я на десятый день жрать хотел! Тарелка жиденького супа – как праздник. Кусок лепешки – великая радость. И тут Создатель послал Тарвика…

– Создатель, это точно, – хмыкнул Тарвик. – Только мне он об этом не сказал. У меня конь ногу повредил, так что я пешочком, по колено в вязкой грязи, да еще животину за собой тянул. Добрался до постоялого двора – оп-па, никакой возможности под крышу попасть, сарай уже оккупирован, все дома… Народу – не меньше сотни человек, а рассчитано все это от силы на двадцать-тридцать. И перехватил я взгляд, которым менестрель провожал тарелку с овощами…

Риэль смущенно хихикнул.

– Ага, я уже до крайности дошел. Хоть иди и топись.

– Тем более что идти было совсем недалеко. А у меня денег было как раз до черта. Вот я Риэлю и предложил: пускаешь меня в свою комнату, я тебя кормлю.

– А почему никому другому это в голову не пришло?

– А потому что кто-то уже знал, что он гей. И все ж такие гордые сразу стали. А я не очень. Собственно, я-то как раз и не знал, так он честный, он меня предупредил. Лучше ты от меня узнаешь, чем от других, говорит, и не опасайся, я тебя соблазнять не буду, но вот что скажут люди. Жень, как ты думаешь, есть мне дело до того, что скажут люди?

– Никакого, – подтвердила Женя, – за что я, дура, в тебя и влюбилась.

– Дура, это верно. Я сказал, что он может даже и соблазнять, если ему свои зубы не жалко, лишь бы в тепло да сухость. С хозяином я договорился легко: продал ему коня на мясо… Эй, ты чего?

Риэль засмеялся.

– Женя, ты за это время столько конины съела… Основное мясо в Комрайне. То самое розовое, которое ты любишь.

– Женька, здесь другие кони. Их разводят не только как ездовых, но и на мясо. А вот… эээ… коров не едят – мясо невкусное и жесткое настолько, что даже мне не ужевать. Как ты думаешь, целые стада коней для чего держат? Мясо диетическое, нежное, мягкое, даже у боевых, а у меня-то нормальная кобылка была, купил, чтоб до места добраться, продал бы на мясо, даже если б она ногу и не повредила. В общем, мыться пришлось холодной водой – дрова берегли для приготовления еды, одежду служанка постирала за сумму, которая ей полное приданое могла составить… а там ужин… и видела б ты, как жрал твой деликатный Риэль. У меня прям сердце защемило. А потом, представляешь – комната… Окон нет – и славно, теплее только, дождь-то холодный. Не дождь. Ливень. Всемирный потоп. Риэль, она тебе потом эту сказку расскажет. А этот меня еще и на кровать пустил, сам на полу лег…

– Это еще почему?

– А он ранен был, – виновато объяснил Риэль. Стыдился он своей доброты, что ли. – И рана еще не зажила до конца, ему неудобно было бы на полу. А мне-то что? Я на голой земле спать могу. Одеяло у меня было…

– Я ему свой дорожный плащ дал, когда он высох. Знаешь, такая накидка, не шибко удобно в качестве только одежды, но универсальна, может и одеялом служить. И подушек было две, так что и ему хватило, и мне. Так что мы вместе провели дней пятнадцать, представляешь? Идти было особенно некуда, сидеть в битком набитом зале – удовольствие ниже среднего, так что мы в основном в комнате и торчали. Уж и наслушался я его за это время! Риэль, смотри, она мне сейчас глаза выцарапает! Хороший он менестрель, успокойся, и слушал я его как раз с удовольствием. Ну и разговаривали много.

– И чем друг другу не нравились? – спросила Женя, принимая из рук Риэля отвар. Риэль помог Тарвику раздеться, и Женя начала осторожно обтирать его изможденное тело полотенцем, смоченным отваром. Темные пятна на коже не были похожи на синяки, но Тарвик морщился, когда Женя их касалась.

– Жезл, – пояснил он. – Долго держатся следы. Не обращай внимания. Чем не нравились? И много ты в Новосибирске встречала мужчин, которым нравились бы геи? Риэль, так в ее мире называют мужеложцев. Не ругательно. Ругательно вас называют… Ой, больно же! Молчу! В общем, на этом и не сошлись. К тому же… Драться не станешь? С ним-то мы это еще тогда подробно обсудили. Слабак он, а я слабаков не люблю. А он соответственно не любит таких, как я, и, хотя и не признается, но завидует. Уверенности в себе, например. Силе характера. Но расстались мы все же не врагами. Друзьями стать не могли по определению, но понимать друг друга начали.

– Начали начинать, – поправил Риэль. – Тарвик, а может, всеобтереть? Мы отвернемся, ты сам сможешь.

– Думаешь, это вернет мне мужскую силу? – с сомнением спросил Тарвик. А ведь и правда силен. Мужчин эта катастрофа убивает, а он ничего, подшучивает еще. – Ну давай попробуем, а то ведь никакая виагра не спасет… Отворачиваться – как хотите, мне все равно. Женька меня уже видела… правда, в более боевом состоянии, а мужчины вот сколько на меня любовались а-ля натюрель…

Дней через десять ему стало заметно лучше. Даже аппетит появился, шагал он куда бодрее, шуточки отпускал в своем стиле. И – Женя видела – радовался тому, что жив. Он подставлял солнцу лицо, не задумываясь об ожоге на скуле, он бросался в озера и речки, чтобы не поплавать – рука ему этого никак не позволяла, но просто поплескаться на мелководье, он не спорил, когда Женя забирала в стирку его вещи, не возражал, когда Риэль купил ему сменное белье и рубашку. Женя понимала: он не принимает это как должное, записывает все в свою базу данных, запоминает и обязательно постарается вернуть долг. И вернет. Не деньгами. Услугой. Помощью. Изворотливым своим умом.

Женя успела выучить свою незатейливую биографию, так же трудно подлежащую проверке, как и история о сгоревшем борделе. Тарвик развлекался тем, что расспрашивал ее в стиле «тройки», разве что пытки не применял. Так же тщательно он отрабатывал с Риэлем историю его знакомства с Женей. Женя не обладала никакими «шпионскими» данными, на ее взгляд, истории были безупречны, придраться возможности не представлялось, и разоблачить их могли только с помощью пыток. Риэль ее сдаст? Да она сама себя радостно сдаст при малейшей угрозе! Вольно Тарвику быть героем, она-то не собирается…

На привалах они терзали Тарвика массажем: то Риэль, то Женя осторожно растирали его полупарализованную руку, а он скрипел зубами, давил стоны, но не возражал, тоже надеясь, что это поможет. Увидев у Жени подаренный Райвом кинжал, одобрительно кивнул и пообещал научить им пользоваться. Женя отвернулась, чтоб ее усмешечка его не насторожила. Ей, конечно, пользоваться ножом не приходилось, однако уж как-нибудь сумеет. Он, кажется, так и считает ее прежней офис-леди, разве что распробовавшей жизнь бродяги. А с каким удивлением он слушал ее пение и как же хохотал, когда сообразил, что именно она поет!

Еще через десять дней ожоги на запястье и на лице стали шрамами. Равносторонний треугольник, перечеркнутый косой линией, так напоминавший Жене знак на одежде, то ли не отбеливать, то ли не подвергать химчистке... Прощенный государственный преступник. Скорее всего, «тройка» постаралась это организовать именно по той причине, которую упоминал Риэль: не был Тарвик государственным преступником. Обыкновенным был. Убийцей, если угодно. А тут – ноздри рвать и на каторгу или под топор палача. Помилованных не клеймили. Только заговорщиков и прочих разного рода врагов государства, сдававших своих «подельников».