Лежать бы гусакув жаровне на боку,да, видимо, немногопофартило старику.Не то чтобы хозяинпожалел его всерьез,а просто он гусятинуна завтра перенес.Но гусак перед строем гусинымходит медленным шагом гусиным,говорит им: «Вы видите сами,мы с хозяином стали друзьями!»Старается гусаквесь день и так и сяк,чтоб доказать собравшимся,что друг его – добряк,но племя гусакапрошло через векаи знает, что жаровняне валяет дурака.Пусть гусак перед строем гусиныммашет крылышком псевдоорлиным,но племя гусакапрошло через векаи знает, что жаровняне валяет дурака.
«Не слишком-то изыскан вид за окнами…»
Не слишком-то изыскан вид за окнами,пропитан гарью и гнилой водой.Вот город, где отца моего кокнули.Стрелок тогда был слишком молодой.Он был обучен и собой доволен.Над жертвою в сомненьях не кружил.И если не убит был алкоголем,то, стало быть, до старости дожил.И вот теперь на отдыхе почетномвнучат лелеет и с женой в ладу.Прогулки совершает шагом четкими вывески читает на ходу.То в парке, то на рынке, то в трамваекак равноправный дышит за спиной.И зла ему никто не поминает,и даже не обходят стороной.Иные времена, иные лица.И он со всеми как навеки слит.И у него в бумажнике – убийцапригрелся и усами шевелит.И, на тесемках пестрых повисая,гитары чьи-то в полночи бренчат,а он все смотрит, смотрит не мигаяна круглые затылочки внучат.
Из фронтового дневника
В этом поле осколки как розгипо ногам атакующих бьют.И колючие ржавые розыв этом поле со звоном цветут.И идет, не пристроившись к строю,и задумчиво тычется в пыльднем и ночью, верста за верстоюрядовой одноногий Костыль.У полковника Смерти ошибки:недостача убитых в гробах —у солдат неземные улыбкирасцветают на пыльных губах.Скоро-скоро случится такое:уцелевший средь боя от ран,вдруг запросит любви и покояудалой капитан Барабан.И, не зная куда и откуда,он пойдет, как ослепший на свет…«Неужели вы верите в чудо?!» —поперхнется поручик Кларнет.Прав ли он, тот Кларнет изумленный,возвышая свой голос живойнад годами уже не зеленой,похоронной, сожженной травой?Прав ли он, усомнившись в покое,разрушая надежду окрест?..Он, бывало, кричал не такоепод какой-нибудь венский оркестр.Мы еще его вспомним, наверно,где-то рядом с войною самой,как он пел откровенно и нервно…Если сами вернемся домой.Мы еще его вспомним-помянем,как передний рубеж и обоз…Если сами до света дотянем,не останемся здесь, среди роз.
«Не будем хвастаться, что праведно живем…»
Не будем хвастаться, что праведно живем,а разойдемся скромно по домам.А что останется потом,когда мы все помрем,пусть это будет памятником нам.И если грянет правды торжество,пусть это будет памятником нам.Всем станет ясно: кто – когои почему, и для чего…А нынче разойдемся по домам.
«Убили моего отца…»
Убили моего отцани за понюшку табака.Всего лишь капелька свинца —зато как рана глубока!Он не успел, не закричал,лишь выстрел треснул в тишине.Давно тот выстрел отзвучал,но рана та еще во мне.Как эстафету прежних днейсквозь эти дни ее несу.Наверно, и подохну с ней,как с трехлинейкой на весу.А тот, что выстрелил в него,готовый заново пальнуть,он из подвала своегодомой поехал отдохнуть.И он вошел к себе домойпить водку и ласкать детей,он – соотечественник мойи брат по племени людей.И уж который год подряд,презревши боль былых утрат,друг друга братьями зовеми с ним в обнимку мы живем.
«Я маленький, горло в ангине…»
«Я маленький, горло в ангине…»(Так Дезик однажды писал.)На окнах полуночный иней,и сон почему-то пропал.Метался Ордынкой январскойневедомый мне человек,наверно, с надеждой гусарскойна стол, на тепло и ночлег.С надеждой на свет и на место,с улуйскою розой в руках,кидался в подъезд из подъезда,сличал номера на домах.Не с тем, чтобы жизнь перестроить,а лишь обогреться душойи розу хотя бы пристроитьв надежной ладони чужой.Фортуна средь мрака и снегане очень-то доброй была:то стол без тепла и ночлега,то мрак без стола и тепла,то свет без еды и кровати,то вовсе тепло не тепло…Тот адрес загадочный, кстати,какое сболтнуло трепло?Все спали, один без другогоне мысля себя на веку,не слыша, что кто-то без кровав январском сгорает снегу.А может, не спали – бледнели,в потемках густых затаясь,как будто к январской метелилицом обернуться страшась.Полночную тьму разрезалонеистовой трелью звонков.Там кожа с ладоней слезала,коснувшись промерзших замков.И что-то меня подымало,сжигало, ломало всего.Я думал: а вдруг это мама?..Но роза в руке – для чего?Мне слышались долгие звуки,но я не сбегал во дворы…И кровоточат мои рукис той самой январской поры.
«Римская империя времени упадка…»
Римская империя времени упадкасохраняла видимость твердого порядка:цезарь был на месте, соратники рядом,жизнь была прекрасна, судя по докладам.А критики скажут, что слово «соратник» —не римская деталь,что эта ошибка всю песенку смысла лишает…Может быть, может быть, может, и не римская —не жаль:мне это совсем не мешает, а даже меня возвышает.Римляне империи времени упадкаели, что достанут, напивались гадко,а с похмелья каждый на рассол был падок…Видимо, не знали, что у них упадок.А критики скажут, что слово «рассол», мол,не римская деталь,что эта ошибка всю песенку смысла лишает…Может быть, может быть, может, и не римская —не жаль:мне это совсем не мешает, а даже меня возвышает.Юношам империи времени упадкаснились постоянно то скатка, то схватка,то они в атаке, то они в окопе,то вдруг на Памире, а то вдруг в Европе.А критики скажут, что «скатка», представьте,не римская деталь,что эта ошибка всю песенку смысла лишает…Может быть, может быть, может, и не римская —не жаль:мне это совсем не мешает, а даже меня возвышает.Римлянкам империи времени упадка,только им, красавицам, доставалось сладко,все пути открыты перед ихним взором:хочешь – на работу, а хочешь – на форум…А критики хором: «Ах, форум! Ах, форум! —вот римская деталь!Одно лишь словечко, а песенку как украшает!..»Может быть, может быть, может быть, и римская —а жаль:мне это немного мешает и замысел мойразрушает.
«Давайте придумаем деспота…»
Давайте придумаем деспота,чтоб в душах царил он одинот возраста самого детскогои до благородных седин.Усы ему вырастим пышныеи хищные вставим глаза,сапожки натянем неслышные,и проголосуем все – за.Давайте придумаем деспота,придумаем, как захотим.Потом будет спрашивать не с кого,коль вместе его создадим.И пусть он над нами куражитсяи пальцем грозится из тьмы,пока наконец не окажется,что с а м и им созданы мы.
«Чувствую: пора прощаться…»
Чувствую: пора прощаться.Всё решительно к тому.Не угодно ль вам собратьсяу меня, в моем дому?Будут ужин и гитара,и слова под старину.Я вам буду за швейцара —ваши шубы отряхну.И, за ваш уют радея,как у нас теперь в ходу,я вам буду за лакеяи за повара сойду.Приходите, что вам стоит!Путь к дверям не занесен.Оля в холле стол накроетна четырнадцать персон.Ни о чем не пожалеем,и, с бокалом на весу,я последний раз хореемтост за вас произнесу.Нет, не то чтоб перед светомбуйну голову сложу…Просто, может, и поэтомвам при этом послужу.Был наш путь не слишком гладок.Будет горек черный час…Дух прозренья и загадокпусть сопровождает нас.
Я пишу исторический роман
В. Аксенову
В склянке темного стеклаиз-под импортного пивароза красная цвелагордо и неторопливо.Исторический романсочинял я понемногу,пробиваясь как в туманот пролога к эпилогу.Были дали голубы,было вымысла в избытке,и из собственной судьбыя выдергивал по нитке.В путь героев снаряжал,наводил о прошлом справкии поручиком в отставкесам себя воображал.Вымысел – не есть обман.Замысел – еще не точка.Дайте дописать романдо последнего листочка.И пока еще живароза красная в бутылке,дайте выкрикнуть слова,что давно лежат в копилке:
каждый пишет, как он слышит.Каждый слышит, как он дышит.Как он дышит, так и пишет,не стараясь угодить…Так природа захотела.Почему?Не наше дело.Для чего?Не нам судить.
«Сестра моя прекрасная, Натела…»
Сестра моя прекрасная, Натела,прошли года, а ты помолодела —так чист и ясен пламень глаз твоих…Возьми родную речь, горбушку хлеба,и эти облака, и это небои раздели на нас, на шестерых.Вот заповедь ушедшего поэта,чья песня до конца еще не спета.Сестра моя, всё – только впереди!Пускай завистникам пока неймется…Галактион когда-нибудь вернется,он просто задержался по пути.Средь океана слов и фраз напрасных,не столь прекрасных, сколько безопасных,как острова лежат его слова,спешит перо как будто пред грозою…Его глаза подернуты слезою:поэты плачут – нация жива.