Что происходит с нами,когда мы смотрим сны?Художник Пиросманивыходит из стены,из рамок примитивных,из всякой суетыи продает картиныза порцию еды.Худы его колени,и насторожен взгляд,но сытые оленис картин его глядят,красотка Маргаритав траве густой лежит,а грудь ее открыта —там родинка дрожит.И вся земля ликует,пирует и поет,и он ее рисуети Маргариту ждет.Он жизнь любил не скупо,как видно по всему…Но не хватило супана всей земле ему.
«В детстве мне встретился как-то кузнечик…»
Ярославу СмеляковуВ детстве мне встретился как-то кузнечикв дебрях колечек трав и осок.Прямо с колючек, словно с крылечек,спрыгивал он, как танцор, на песок,передо мною маячил мгновеньеи исчезал иноходцем в траве…Может быть, первое стихотвореньезрело в зеленой его голове.– Намереваюсь! – кричал тот кузнечик.– Может ли быть? – усмехался сверчок.Из-за досок, из щелей, из-за печеккрался насмешливый этот басок.Но из-за речек, с лугов отдаленных:– Намереваюсь! – как песня, как гром…Я их встречал, голубых и зеленых.Печка и луг им служили жильем.Печка и Луг – разделенный на частисчастья житейского замкнутый круг,к чести его обитателей частых,честных, не праздных, как Печка и Луг,маленьких рук постоянно стремленье,маленьких мук постоянна волна…Пламени этого столпотвореньене успокоят ни мир, ни война,ни уговоры его не излечат,ни приговоры друзей и врагов…– Может ли быть?! – как всегда из-за печек.– Намереваюсь! – грохочет с лугов.Годы прошли, да похвастаться нечем.Те же дожди, те же зимы и зной.Прожита жизнь, но все тот же кузнечикпляшет и кружится передо мной.Гордый бессмертьем своим непреклонным,мировоззреньем своим просветленным,скачет, куражится, ест за двоих…Но не молчит и сверчок тот бессонный.Все усмехается.Что мы – для них?
Ленинградская элегия
Я видел удивительную, красную, огромную луну,подобную предпраздничному первому помятому блину,а может быть, ночному комару, что в свой чередлегко взлетел в простор с лесных болот.Она над Ленинградом очень медленно плыла.Так корабли плывут без капитанов медленно…Но что-то бледное мне виделось сквозь медноепокрытие ее высокого чела.Под ней покоилось в ночи пространство невское,и слышалась лишь перекличка площадей пустых…И что-то женское мне чудилось сквозь резкоеслияние ее бровей густых.Как будто гаснущий фонарь, она качалась в безднесиней,туда-сюда над Петропавловкой скользя…Но в том ее огне казались мне мои друзьяеще надежней и еще красивей.Я вслушиваюсь: это их каблуки отчетливо стучат…И словно невская волна, на миг взметнулось эхо,когда друзьям я прокричал, что на прощание кричат.Как будто сам себе я прокричал все это.
Прощание с осенью
Осенний холодок. Пирог с грибами.Калитки шорох и простывший чай.И снованеподвижными губамикороткое, как вздох: «Прощай, прощай…»«Прощай, прощай…»Да я и так прощаювсе, что простить возможно, обещаюи то простить, чего нельзя простить.Великодушным мне нельзя не быть.Прощаю всех, что не были убитытогда, перед лицом грехов своих.«Прощай, прощай…»Прощаю все обиды,обеды у обидчиков моих.«Прощай…»Прощаю, чтоб не вышло боком.Сосуд добра до дна не исчерпать.Я чувствую себя последним богом,единственным умеющим прощать.«Прощай, прощай…»Старания упрямы(знать, мне лишь не простится одному),но горести моей прекрасной мамыпрощаю я неведомо кому.«Прощай, прощай…» Прощаю, не смущаюугрозами, надежно их таю.С улыбкою, размашисто прощаю,как пироги, прощенья раздаю.Прощаю побелевшими губами,пока не повторится все опять:осенний горький чай, пирог с грибамии поздний час – прощаться и прощать.
Времена
Нынче матери всесловно заново всехсвоих милых детей полюбили.Раньше тоже любили,но больше их хлебом корили,сильнее лупили.Нынче, как сухари,и любовь, и восторг,и тревогу, и преданность копят…То ли это инстинкт,то ли слабость души,то ли сам исторический опыт?Или в воздухе нашем само по себеразливается что-то такое,что прибавило им суетливой любвии лишило отныне покоя?Или ждать отказавшись, теперь за собойоставляют последнее словои неистово жаждут прощать, возноситьи творить чудеса за кого-то другого?Что бы ни было там,как бы ни было тами чему бы нас жизнь ни учила,в нашем мире цена на любовь да на ласкуопять высоко подскочила.И когда худосочные их сыновьялгут, преследуют кошек,наводняют базары,матерям-то не каины видятся – авели,не дедалы – икары!И мерещится имсквозь сумбур сумасбродствдочерей современных,сквозь гнев и капризыто печаль Пенелопы,то рука Жанны д’Арк,то задумчивый лик Моны Лизы.И слезами полны их глаза,и высоко прекрасные вскинуты брови.Так что я и представить себе не могуничего,кроме этой любови!
Одна морковь с заброшенного огорода
Мы сидим, пехотные ребята.Позади – разрушенная хата.Медленно война уходит вспять.Старшина нам разрешает спать.И тогда (откуда – неизвестно,или голод мой тому виной),словно одинокая невеста,выросла она передо мной.Я киваю головой соседям:на сто ртов одна морковь – пустяк…Спим мы или бредим?Спим иль бредим?Веточки ли в пламени хрустят?…Кровь густая капает из свеклы,лук срывает бренный свой наряд,десять пальцев, словно десять свекров,над одной морковинкой стоят…Впрочем, ничего мы не варили,свекла не алела, лук не пах.Мы морковь по-братски разделили,и она хрустела на зубах.Шла война, и кровь текла рекою.В грозной битве рота полегла.О природа, ты ж одной морковьюсловно мать насытить нас могла!И наверно, уцелела б рота,если б в тот последний грозный часты одной любовью, о природа,словно мать насытила бы нас!
Из окна вагона
Низкорослый лесок по пути в Бузулук,весь похожий на пыльную армию леших —пеших, песни лихие допевших,сбивших ноги, продрогших, по суткам не евших,и застывших, как будто в преддверье разлук.Их седой командир, весь в коросте и рвани,пишет письма домой на глухом барабане,позабыв все слова, он марает листы.Истрепались знамена, карманы пусты,ординарец безумен, денщик безобразен…Как пейзаж поражения однообразен!Или это мелькнул за окном балаган,где бушует уездных страстей ураган,где играют безвестные комедианты,за гроши продавая судьбу и таланты,сами судьи и сами себе музыканты…Их седой режиссер, обалдевший от брани,пишет пьеску на порванном вдрызг барабане,позабыв все слова, он марает листы,декорации смяты, карманы пусты,Гамлет глух, и Ромео давно безобразен…Как сюжет нашей памяти однообразен!
Зной
Питер парится. Пора парочкам пускаться в поискпо проспектам полуночным за прохладой. Может быть,им пора поторопиться в петергофский первый поезд,пекло потное покинуть, на перроне позабыть.Петухи проголосили, песни поздние погасли.Прямо перед паровозом проплывают и парятПавловска перрон пустынный, Петергофа пленпрекрасный,плеть Петра, причуды Павла, Пушкина пресветлыйвзгляд.
Осень в Царском Селе
Какая царская нынче осень в Царском Селе!Какие красные листья тянутся к черной земле,какое синее небо и золотая трава,какие высокопарные хочется крикнуть слова.Но вот опускается вечер,и слышится ветер с полей,и филин рыдает, как Вертер,над серенькой мышкой своей.Уже он не первую губит,не первые вопли слышны.Он плоть их невинную любит,а души ему не нужны.И все же какая царская осень в Царском Селе!Как прижимаются листья лбами к прохладной земле,какое белое небо и голубая трава,какие высокопарные хочется крикнуть слова!
Песенка про маляров
Уважайте маляров,как ткачей и докторов!Нет, не тех, что по оградераз мазнул и – будь здоров.Тех, что ради солнца, радикрасок из глубин дворовв мир выходят на заре:сами в будничном наряде,кисти – в чистом серебре.Маляры всегда честны.Только им слегка теснычеловечьей жизни сроки,как недолгий свет весны.И когда ложатся спать,спят тела, не спится душам:этим душам вездесущимкрасить хочется опять.Бредят кистями ладони,краски бодрствуют, спешат.Кисти, как ночные кони,по траве сырой шуршат…Синяя по стенам влага,бурый оползень оврага,пятна на боках коров —это шутки маляров.Или вот вязанка дров,пестрая, как наважденье,всех цветов нагроможденье:дуба серая кора,золотое тело липы,красный сук сосны, облитыйлипким слоем серебра…Или вот огонь костра…Или первый свет утра…Маляры всегда честны.Только им слегка теснысроки жизни человечьей,как недолгий бег весны.И когда у них в путиобрывается работа,остается вперединедокрашенное что-то,как неспетое – в груди…Уважайте маляров —звонких красок мастеров!Лейтесь, краски,пойте, кисти,крась, маляр,и будь здоров!
Прощание с Польшей
Мы связаны, поляки, давно одной судьбоюв прощанье, и в прощенье, и в смехе, и в слезах.Когда трубач над Краковом возносится с трубою,хватаюсь я за саблю с надеждою в глазах.Потертые костюмы сидят на нас прилично,и плачут наши сестры, как Ярославны, вслед,когда под крик гармоник уходим мы привычносражаться за свободу в свои семнадцать лет.Прошу у вас прощенья за раннее прощанье,за долгое молчанье, за поздние слова; намВремя подарило пустые обещанья,от них у нас, Агнешка, кружится голова.Над Краковом убитый трубач трубит бессменно,любовь его безмерна, сигнал тревоги чист.Мы школьники, Агнешка. И скоро перемена.И чья-то радиола наигрывает твист.