Чтение онлайн

В тот же день в ноябре 1854 года, когда Марси получил заявление священнослужителей, он также узнал, что ни один из девяти нью-йоркских конгрессменов, голосовавших за закон Канзаса-Небраски, не выжил после выборов. [313] Трудно сказать, какая новость была хуже. Но хуже всего было то, что в течение двух недель газета New York Herald узнала о случившемся и опубликовала содержание рекомендаций министров. Это вызвало столь настойчивые требования к администрации отказаться от секретности, что в марте следующего года, после нескольких месяцев уговоров, Пирс был вынужден отправить переписку в Конгресс — с небольшим редактированием. Слова Марси «отделить этот остров» были опущены, но из-за настойчивости Соула и сторонников экспансии больше ничего не удалось скрыть. Марси вынудил Соула уйти в отставку, холодно отрекшись от всего этого, но ущерб был нанесен. В течение нескольких месяцев администрация предстала перед страной и миром как защитница политики «позора и бесчестия», сторонница «буканьерского документа», «мольбы разбойника». Американская дипломатия, писала лондонская «Таймс», была склонна к «привычному преследованию бесчестных целей тайными средствами». [314]

Остендский манифест и закон Канзаса-Небраски стали двумя большими бедствиями президентства Франклина Пирса. Это верно в том смысле, что оба они обрушили на администрацию лавину общественной критики. Но это верно и в более глубоком смысле: каждый из них окончательно дискредитировал доктрину администрации, которая до этого времени считалась вполне респектабельной. Доктрина народного суверенитета была респектабельной до тех пор, пока отмена Миссурийского компромисса не связала её с целями расширения рабства. Доктрина Manifest Destiny, с её целью распространения американских демократических институтов под американским флагом, считалась респектабельной, пока Остендский манифест не связал её с голой агрессией. Таким образом, Дуглас и Соул, взявшись друг за друга, нанесли удар по двум лучшим оружиям демократической партии в том, что сегодня можно назвать битвой за умы людей.

И Акт, и Манифест стали результатом давления, которое оказывали сторонники рабства. Обе меры стоили администрации страшной потери политической поддержки. На политическом балансе столь щедрая трата политических сил может быть оправдана только солидными и важными приобретениями. Поэтому следует спросить, что получили рабовладельческие интересы в обмен на эту растрату власти, завоеванной в 1852 году. По этому критерию их политика в 1854 году была делом безрассудным. Они заплатили больше непопулярностью за пустое право брать рабов там, где мало кто собирался их брать, чем они могли бы заплатить за выделение нового рабовладельческого штата из Техаса. Они подверглись такому же осуждению за потворство вычурной риторике в Остенде, как и за поддержку Джона А. Куитмана с оружием и деньгами в операции по созданию Кубы на пути Техаса и Калифорнии.

В практических целях Остендский манифест поставил крест на экспансионизме — по крайней мере, до 1898 года, когда рабство было отменено уже тридцать лет назад. То, что это был переломный момент, становится яснее в ретроспективе, чем в то время, [315] ведь демократические администрации Пирса и Бьюкенена продолжали поддерживать экспансионизм, а Линкольн все ещё боялся его в 1861 году. [316] Эта президентская поддержка привела как минимум к двум шагам, которые на мгновение выглядели как победы Манифеста Судьбы. Первый из них произошел в мае 1856 года, когда администрация Пирса предоставила дипломатическое признание правительству Уильяма Уокера в качестве президента Никарагуа. Уокер был невыразительным на вид, немного невнятным маленьким человечком из Теннесси, но он не был лишён способности принимать решения. Переехав в Калифорнию, он стал филистером, убежденным в своём предназначении «возрождать» и править в Латинской Америке. В 1853 году он безуспешно вторгся в Нижнюю Калифорнию и, провозгласив свою Республику Нижней Калифорнии (а затем и Соноры), был вынужден отступить в Сан-Диего, где сдался американским властям, которые поместили его под арест. Суд присяжных в Сан-Франциско оправдал его, продержав на свободе восемь минут. Это оправдание подтолкнуло его к новым попыткам, и в мае 1855 года «сероглазый человек судьбы» отплыл с шестьюдесятью последователями («бессмертными») для участия в гражданской войне в Никарагуа. Уже через полгода он контролировал страну. Чуть больше чем через год он стал президентом, и Франклин Пирс признал его правительство. Но его не признал Корнелиус Вандербильт, так как он опрометчиво отозвал франшизу на пароходную компанию, контролируемую Вандербильтом, в Никарагуа, и это стало его гибелью. Вандербильт смог прекратить его поддержку, и ещё через год его противники в Никарагуа одолели его и позволили ему бежать из страны на американском военном судне. Но филистерство было у него в крови, и в 1860 году он вернулся в Центральную Америку, где встретил свою смерть перед расстрельной командой. [317]

Карьера Уокера представляет собой интересный контраст с карьерой Квитмена, ведь Уокер был настоящим филистером, в то время как Квитмен оказался лишь политиком-экспансионистом, мечтавшим стать филистером. Уокер понимал, что не должен ждать, пока робкие люди согласятся на смелые меры. Напротив, поставив их перед свершившимся фактом, он облегчит им принятие того, чего они хотели, но не решались. Квитмен же ждал консенсуса в поддержку своего вторжения на Кубу, но он так и не был достигнут. Возможно, выходя за рамки этой истории, стоит добавить, что Квитман, конечно же, умер в постели.

Опыт Уокера также дает представление о взаимоотношениях между филибастерством и рабством. Человек Судьбы, конечно, был родом из рабовладельческого штата и принимал рабство как нечто само собой разумеющееся, но нет никаких доказательств того, что он был предан делу расширения рабства, и стремление некоторых историков представить его как приспешника «рабовладельческой власти» отражает неспособность признать, что Уокер мог эксплуатировать прорабовладельческие элементы, а не они эксплуатировали его. [318] В сентябре 1856 года, когда поражение смотрело ему в лицо, Уокер отменил декреты бывшей Федерации центральноамериканских государств, которые отменили рабство в Никарагуа, а в 1860 году в своей книге «Война в Никарагуа» он изобразил свою республику как потенциальное поле для распространения рабства. Но в обоих случаях, очевидно, он пытался заручиться крайне необходимой поддержкой для своего личного правления в Никарагуа. [319] Пока эта необходимость не возникла, его история была просто приключенческой историей, драмой смелости и завоеваний, направленных на выполнение славной судьбы сверхчеловека, а не на удовлетворение интересов какой-либо части населения. Как таковая, она очень понравилась романтическому воображению американцев, которые в то время не были скованы понятиями о международной ответственности, и Уокер казался американской общественности, как северной, так и южной, чем-то вроде героя.

Вторая кажущаяся выгода для экспансионизма появилась в январе 1860 года, когда президент Бьюкенен представил Сенату договор, заключенный с правительством Хуареса, которое в то время пыталось свергнуть правительство в Мехико. Договор был заключен после того, как длительный период беспорядков в Мексике привел к невыполнению обязательств перед американскими гражданами, к условиям, которые ставили под угрозу жизнь американцев в Мексике, а также к слабости и отчаянной нужде в деньгах мексиканского правительства. Некоторые проницательные американцы увидели в слабости Мексики возможность получить ценные права на собственность и расширить американский контроль. При администрации Пирса американский министр Джон Форсайт заключил договор о предоставлении Мексике займа в 15 миллионов долларов, который, по его словам, представлял собой своего рода «плавающую закладную на территорию бедного соседа», которую она не могла погасить и которая «могла быть погашена только путем мирного обращения взыскания с её согласия». Таким образом, «обнаружив невозможность немедленного приобретения территории», Форсайт попытался «проложить путь для приобретения в будущем». [320] Но президент Пирс, все ещё ожесточенный Остендским манифестом, не представил договор Форсайта в Сенат и оставил решение мексиканской проблемы на усмотрение Бьюкенена. Бьюкенен также воздержался от представления договора Форсайта, но активно выступал за экспансию, неоднократно поднимая эту тему в своих посланиях к Конгрессу, причём как в отношении Мексики, так и Кубы. Он также поручил своим посланникам добиваться территориальных приобретений и рекомендовал Конгрессу предоставить ему «необходимые полномочия для вступления во владение достаточной частью отдалённой и незаселенной территории Мексики, чтобы держать её в залоге» для выплаты американских требований. Кроме того, он предложил, чтобы Соединенные Штаты установили временный протекторат над северными районами Соноры и Чиуауа. Конгресс проигнорировал эти предложения, но через год Бьюкенен попросил разрешения направить «достаточные военные силы в Мексику», чтобы получить «компенсацию за прошлое и безопасность на будущее». Тем временем он уполномочил своего министра в Мексике Роберта М. Маклейна вести переговоры с Хуаресом. Режим Хуареса, вовлеченный в гражданскую войну, отчаянно нуждался в американском сотрудничестве, и он предоставил Маклейну договор, содержащий чрезвычайные уступки. За 4 миллиона долларов Мексика предоставит Соединенным Штатам две бессрочные полосы от Атлантического до Тихого океана: одну — через Техуантепекский перешеек, другую — от точки в низовьях Рио-Гранде до порта Мазат-Лан. Соединенные Штаты также были уполномочены защищать эти маршруты односторонними военными действиями и вмешиваться с применением силы для поддержания прав и безопасности американских граждан в Мексике. Немногие договоры, представленные на рассмотрение Сената, когда-либо предоставляли Соединенным Штатам так много, как этот, и легко представить себе, с каким радушием он был бы принят во время правления Полка. Но Сенат отклонил его 18 против 27. Четырнадцать южан и четыре северянина проголосовали за него; четыре южанина и двадцать три северянина — против. [321]

Возможно, 1850-е годы и ознаменовали, как полагают некоторые историки, прилив Манифеста Судьбы, но когда вся пыль манифестов, филистеров, договоров об аннексии и речей с орлами осела, единственной территорией, перешедшей из рук в руки за это десятилетие, стала полоска земли, полученная в результате «Покупки Гадсдена».

В 1852 году экспансионизм, казалось бы, завоевал народный мандат, а популярность Филлмора сильно пострадала из-за того, что он не занял экспансионистскую позицию. Однако к 1855 году его сила была практически исчерпана. Объяснение столь стремительного спада должно заключаться в том, что экспансия утратила своё национальное значение и превратилась в межнациональный вопрос. Сам Полк предположительно выиграл свои выборы в 1844 году, связав «повторное занятие» Орегона с «повторной аннексией» Техаса, и таким образом преодолев секционные ограничения Техасского вопроса. Но его неспособность «вновь занять» весь Орегон после «аннексии» всего Техаса показала, как трудно сохранить биссекционный баланс экспансионизма. Экспансионистское движение «Молодая Америка» пятидесятых годов, с его буйным республиканизмом, шумным презрением к «загнивающим монархиям» и пронзительным настаиванием на возрождающей миссии Америки, представляло собой ещё одну попытку сделать экспансионизм снова национальной программой. Именно поэтому Джордж Сандерс и сторонники экспансии рабства сотрудничали с Мадзини, Коссутом и пламенными знаками европейской революции. [322] Но экспансионизм означал экспансию на юг, а экспансия на юг означала расширение рабства. Поэтому экспансия все больше и больше становилась целью южан, а значит, и проблемой секций. [323] В конце пятидесятых годов двумя главными проводниками экспансионизма стали «De Bow’s Review», ярое проюжное периодическое издание, издававшееся в Новом Орлеане, редактор которого, Джеймс Д. Б. Де Боу, хотел сделать Новый Орлеан торговым центром богатой тропической империи; [324] и «Рыцари Золотого Круга», тайное общество южан, стремившихся распространить рабство и власть Юга по всему кругу тропических и полутропических золотых земель, граничащих с Мексиканским заливом. В 1860 году «Рыцари» с имперской программой экспансии заявили о своём членстве в 65 000 человек, включая всех губернаторов рабовладельческих штатов, кроме трех, и нескольких членов кабинета президента Бьюкенена. [325]

К моменту отделения южных штатов «Судьба на широкую ногу» достигла высшей точки парадокса: сторонники Северного союза, верившие в американский национализм, сопротивлялись большинству предложений по дальнейшему территориальному росту нации, в то время как южане, выступавшие за права штатов и отрицавшие, что Союз — это нация, стремились расширить национальные владения от полюса до полюса. Экспансионисты не были националистами, а националисты не были экспансионистами. Таким образом, многие из южан, которые были наиболее грандиозны в своих мечтах о том, чтобы привести далёкие и экзотические земли под американский флаг, которые были наиболее экстравагантны в своих претензиях на миссию Америки в чужих краях, были также наиболее ревностны в отрицании верховенства американского правительства на внутренней арене. Для многих из них между последними усилиями по привлечению в Союз новых потенциальных штатов и решениями о выходе из него собственных штатов прошел лишь короткий промежуток времени. [326]

Но это не единственная ирония «Манифеста Судьбы». Высшая ирония, как можно утверждать, возвращает нас к закону Канзаса-Небраски и была предложена Уильямом Л. Марси всего через несколько недель после принятия этой катастрофической меры и до того, как большинство южан поняли, что их надежды на Кубу уже потеряны. «Небрасский вопрос», — сказал Марси, — «сильно пошатнул нашу партию во всех свободных штатах и лишил её той силы, которая была необходима и могла быть гораздо более выгодно использована для приобретения Кубы». [327] С точки зрения реальной политики, у партии и её южных лидеров было достаточно сил, чтобы провести одну крайне непопулярную меру, но не две. Они могли использовать эту силу, чтобы создать сомнительную возможность для рабства в Канзасе, или использовать её для аннексии Кубы. Но они не могли использовать её для того и другого. Не признавая необходимости выбора, они проводили политику, которая, по сути, жертвовала кубинским содержанием ради канзасской тени. Многие разумные южане даже в этот момент осознавали пустоту своей победы в Канзасе, но вряд ли хотя бы немногие из них понимали, насколько пустой она была на самом деле.

25 мая 1854 года, вскоре после того, как законопроект о Канзасе-Небраске прошел Палату представителей, Уильям Х. Сьюард выступил в Сенате с боевой речью. «Ну же, господа из рабовладельческих штатов, — сказал он, — поскольку от вашего вызова никуда не деться, я принимаю его от имени дела свободы. Мы вступим в борьбу за девственную землю Канзаса, и дай Бог, чтобы победу одержала та сторона, которая сильнее числом, как и правом». [328]