Чтение онлайн

События развивались стремительно в течение семи недель после того, как 7 ноября съезд в Лекомптоне закрылся. 18 ноября, всего через день или два после того, как новости достигли Востока, в газете Washington Union появилась редакционная статья, одобренная лично Бьюкененом, в которой поддерживались договоренности Лекомптона. [557] 26 ноября Уокер, только что прибывший из Канзаса, имел беседу с Бьюкененом и членами кабинета, в которой столкновение мнений было полным. Уокер настаивал на том, что Лекомптон не выполняет обещания народного суверенитета, что он обманывает народ Канзаса и что попытка провести его приведет к кровопролитию. Кобб и Блэк возразили, что он дает шанс проголосовать по единственному реальному вопросу — рабству — и что если беззаконные вольные жители восстанут против вполне законной процедуры, их следует подавить. [558] Ко 2 декабря Бьюкенен закончил работу над заявлением по Канзасу, которое должно было войти в его послание Конгрессу 8 декабря. Он написал его, не посоветовавшись с Дугласом, и отправил предварительную копию Фредерику Стэнтону, в отсутствие Уокера исполнявшему обязанности губернатора Канзаса, желая, чтобы оно было «как можно более широко опубликовано на всей территории до выборов 21 декабря». В послании решительно одобрялись действия съезда в Лекомптоне; утверждалось, что вопрос о рабстве был «справедливо и ясно передан на рассмотрение народа», что этот волнующий вопрос теперь может быть мирно решен «в том самом порядке, которого требует органический закон», и что если кто-то из канзасцев откажется от этой справедливой возможности проголосовать, то только он один будет «отвечать за последствия». [559]

3 декабря в Белом доме появился Стивен А. Дуглас, и между ним и Бьюкененом состоялся гневный разговор, закончившийся, по словам Дугласа, классическим рипостом. Дуглас призвал Бьюкенена не поддерживать Лекомптона и пригрозил, что выступит против него, если он это сделает. Это спровоцировало Бьюкенена на предупреждение: «Мистер Дуглас, я хочу, чтобы вы помнили, что ни один демократ ещё никогда не отличался от администрации, которую он сам выбрал, не будучи раздавленным… Опасайтесь судьбы Таллмаджа и Райвза». Бьюкенен имел в виду двух политиков, которые якобы совершили роковую ошибку, пойдя на поводу у Эндрю Джексона. Но Дуглас в ответ придал этому сравнению нелепый оборот. «Господин президент, — сказал он, — я хочу, чтобы вы помнили, что генерал Джексон мертв». [560] К моменту этого интервью Бьюкенен был полностью готов выступить перед Конгрессом и поставить успех своей администрации на конституцию Лекомптона.

Тем временем в Канзасе исполняющий обязанности губернатора Фредерик Стэнтон предоставил президенту последний шанс выбраться из ловушки, в которую тот угодил. Стэнтон, прорабовладельческий житель Теннесси, испытывал отвращение к мошенничеству, совершаемому прорабовладельческой группировкой, и опасался новой вспышки гражданской войны. Он знал, что раздоры в Канзасе никогда не лежат далеко под поверхностью. Свободные жители постоянно поддерживали своё собственное «правительство» и вооруженные силы. Самой насущной задачей Уокера было умиротворить их, и ему это удалось только благодаря энергичности и убедительности, с которыми он обещал, что все избиратели получат шанс выступить против конституции Лекомптона на честных выборах. Но теперь Уокер уехал в Вашингтон, а канзасцы знали, что уехавшие губернаторы не возвращаются. Они находились накануне выборов, которые проводились партиями, чьи предыдущие выборы никогда не были честными, и на которых им было отказано в обещанной возможности проголосовать против работы «фальшивого» конвента. Казалось, их волнение вот-вот закипит. Стэнтон считал ситуацию крайне опасной; ему стало известно о «замыслах самого отчаянного характера», и он опасался «насильственных мер». Поэтому 1 декабря он созвал законодательное собрание, которое должно было собраться 7 декабря. Это был орган с большинством свободных штатов, который был избран в октябре после того, как были отброшены махинации Макги и Оксфорда. Он сообщил Бьюкенену о своих действиях только через девять дней, в результате чего новость впервые попала к президенту через газеты. 8 декабря Стэнтон направил вновь собравшимся законодателям послание о надвигающихся «злодеяниях и опасностях» и рекомендовал им принять закон, представляющий всю конституцию избирателям для полного принятия или отклонения. Он настаивал на том, что такой закон не будет противоречить решению конвента, назначившего выборы на 21 декабря. По его словам, законным, но не обязательным для Конгресса, было бы проведение законодательным органом Канзаса отдельного голосования, которое показало бы Конгрессу, хочет ли народ Канзаса принять конституцию Лекомптона. Законодательное собрание приняло рекомендованную меру, и Стэнтон подписал её 17 декабря. [561]

Таким образом, выбор между принятием и отклонением конституции Лекомптона все же был представлен избирателям. Обещание Уокера было выполнено. Если бы Бьюкенен поддержал этот референдум, он, возможно, все же выполнил бы своё инаугурационное обещание. Такое решение Бьюкенена, конечно, вызвало бы возмущение Юга, но есть много свидетельств того, что южане были больше озабочены сохранением своих абстрактных прав в Канзасе, чем превращением его в рабовладельческий штат, и Бьюкенен мог бы собрать значительные силы на Юге, если бы поддержал назначенные выборы как соглашение, дающее всем сторонам справедливый шанс. [562] Безусловно, в качестве основы для поддержки расчленения он нашел бы не хуже, чем его узкая, легалистская защита Лекомптона. Но его курс был уже определен. 8 декабря он отправил в Конгресс своё послание в поддержку плана Лекомптона, и в тот же день, который был днём послания Стэнтона к законодательному собранию Канзаса, он издал приказ о снятии Стэнтона с должности исполняющего обязанности губернатора. Но из-за времени, необходимого для связи с Канзасом, Стэнтон оставался на своём посту ровно столько, чтобы подписать рекомендованный им законопроект. [563]

Стремительный ход событий продолжался. На следующий день после послания президента Дуглас выступил в Сенате и обрушился на политику Бьюкенена в длинной, бесстрастной речи, которую некоторые обозреватели сочли лучшей из всех, что он когда-либо произносил в Конгрессе. 15 декабря Уокер направил президенту длинное письмо, в котором отстаивал свой собственный курс, упрекал Бьюкенена в отказе от своих первоначальных позиций и предлагал подать в отставку, которая была с укором принята. [564] 21 декабря в Канзасе прошло голосование на выборах, назначенных Лекомптонским съездом. Свободные сторонники воздержались, и официальные результаты показали 6226 голосов за Лекомптонскую конституцию с рабством и 569 голосов за конституцию без рабства. Сразу же были выдвинуты обвинения в мошенничестве, которые впоследствии во многих случаях оказались обоснованными. [565]

4 января в Канзасе прошло ещё одно голосование, на этот раз на выборах, назначенных законодательным собранием. Теперь настала очередь сторонников рабства воздержаться, и новый губернатор сообщил о 10 226 голосах против Лекомптона, 138 за него с рабством и 24 за него без рабства. [566] По оценкам Уокера, в голосовании участвовало 24 000 человек, и суммарные результаты этих двух опросов подтвердили относительную точность его оценки. Результаты показали, что большинство жителей Канзаса были против Лекомптона.

Бьюкенен, тем не менее, мрачно шёл вперёд. При этом он задействовал все ресурсы сорокалетнего политического опыта. Он, конечно, тщательно опросил Конгресс и знал, что уверен в Сенате. Там у демократов было большинство в 14 голосов, и максимум три северных демократа могли последовать за Дугласом в оппозицию. В Палате представителей все было бы гораздо сложнее.

Для этого требовалось 118 голосов, а он мог быть уверен только в 100. Чтобы получить дополнительные 18, придётся потрудиться, но демократы были в большинстве, имея 128 голосов против 92 у республиканцев и 14 у американцев, и если многие северные демократы казались неохотными, существовали средства, с помощью которых можно было перехватить несколько шальных голосов. Администрация могла регулярно применять партийный кнут, подкрепляя его покровительством сторонников и угрозами увольнения для друзей тех, кто дезертировал. Существовали правительственные контракты, всевозможные комиссионные и даже наличные деньги. Были и светские приманки: званые обеды, спиртное и женское обаяние. Ни одно из этих орудий не останется неиспользованным в ближайшие месяцы. Это было неприятное дело, требующее крепких нервов, но оно многого стоило бы, если бы вечный канзасский вопрос был решен. [567]

Тактические соображения Бьюкенена были здравыми, и он небезосновательно полагал, что может победить. Он вел борьбу проницательно и умело. Его основная ошибка — часть основной дилеммы — заключалась в том, что он не понял, насколько сильно пострадает северное крыло демократии даже в случае победы, и не осознал, какой страшный урон понесут его сторонники на севере, если поддержат его в этом вопросе. [568]

Дебаты по этому вопросу велись с момента созыва Конгресса, но настоящая борьба началась 2 февраля, когда Бьюкенен направил в обе палаты конституцию Лекомптона с посланием, в котором настоятельно призывал принять её, осуждал свободных сторонников Канзаса за поддержание незаконного правительства и глупо утверждал: «Канзас… в данный момент является таким же рабовладельческим штатом, как Джорджия или Южная Каролина». Это послание положило начало титанической борьбе, полной напряжения и драматизма. В течение нескольких недель внимание всей страны было постоянно приковано к этому вопросу. Обе стороны прилагали героические усилия, бросая в борьбу все свои ресурсы ораторского таланта, парламентского мастерства и политической хватки. Обе стороны оказывали огромное давление на своих приверженцев. Филибустеры, поздние заседания и драки на полу знаменовали собой ход борьбы. Близость и неопределенность разногласий добавляли много волнения. Например, при критическом голосовании по отправке законопроекта на конференцию спикер нарушил равное соотношение голосов — 108 против 108. В течение нескольких недель в Палате представителей каждое голосование было настолько близким, что результат оставался неопределенным до самого конца поименного голосования. [569]

Во многих отношениях это был снова 1854 год. Вновь избранный президент, обладающий всем тем влиянием, которым обладает новый президент, из-за своих южных симпатий был вынужден поддержать законопроект, который вызывал серьёзные возражения у северных членов его собственной партии. Вновь последовал партийный бунт, который снова привел к ожесточенной политической битве, вошедшей в анналы партийных войн. И снова администрация одержала верх в Сенате, но столкнулась с более длительной и трудной борьбой в Палате представителей. В Палате представителей снова выступал Александр Х. Стивенс из Джорджии, и Бьюкенен рассчитывал, что ему удастся собрать недостающие голоса, как он блестяще преодолел дефицит в двадцать один голос в 1854 году. [570] В очередной раз дорогостоящая борьба нанесла огромный ущерб партии большинства и практически уничтожила администрацию, которая её инициировала.

Наряду с этими сходствами были и два важных различия. Во-первых, Стивен А. Дуглас, ранее возглавлявший в Сенате администрацию, теперь стал лидером оппозиции. Та же неутомимая энергия, та же беспримерная готовность и находчивость в дебатах, которые привели к победе Канзас-Небраску, теперь были направлены на поражение Лекомптона. Если Бьюкенен не мог столкнуться с восстанием южан, выступив против Лекомптона, то Дуглас не мог столкнуться с враждебной реакцией Иллинойса и Севера в целом, если бы поддержал его. Таким образом, Конгресс представил новое зрелище. День за днём Дуглас голосовал на одной стороне с Чейзом, Уэйдом и теми, кто в 1854 году обращался с ним, как с Антихристом. Более странного политического сожительства никто никогда не видел, но в течение некоторого времени всерьез считалось, что Дуглас может стать республиканцем. Некоторые из восточных республиканцев, в особенности восточные, поддержали идею его поддержки и привлечения в партию. Генри Уилсон верил, что Дуглас присоединится к республиканцам, и хвалил его как «имеющего больший вес для нашего дела, чем любые десять человек в стране». Гораций Грили, при всём своём идеализме, теперь заявлял: «Республиканский стандарт слишком высок; нам нужно что-то практичное». Его идея практичности заключалась в том, чтобы поддержать Дугласа на предстоящих выборах в Иллинойсе. Он обратился к Дугласу в Вашингтоне, и его газета «Трибьюн» стала преувеличенно восхвалять Дугласа. До конца жизни он считал, что поддержка Дугласа была бы разумной стратегией республиканцев. В Массачусетсе Натаниэль П. Бэнкс призвал республиканцев Иллинойса «поддержать» Дугласа. В Вашингтоне уже 14 декабря Дуглас обсуждал с Энсоном Берлингеймом и Шуйлером Колфаксом создание новой большой партии для противостояния южным дезунионистам.

Некоторые из более опытных деятелей партии, такие как Сьюард и Лайман Трамбулл, признавали, что их отношения с Дугласом были альянсом, а не союзом. Он выступал против Лекомптона, потому что тот нарушал народный суверенитет; они выступали против него, потому что он разрешал рабство. Они были готовы действовать добросовестно, как временные союзники — и не более того. Но движение в поддержку Дугласа со стороны республиканцев набрало достаточно оборотов, чтобы обеспокоить Авраама Линкольна, которому нужна была надежная поддержка республиканцев, если он хотел успешно бороться с Дугласом на выборах в сенат Иллинойса осенью того года. Линкольн с тревогой написал Трумбуллу, спрашивая: «Что имеет в виду газета New York Tribune, постоянно восхваляя, восхищаясь и превознося Дугласа? Говорит ли она при этом о настроениях республиканцев в Вашингтоне? Пришли ли они к выводу, что республиканское дело в целом может быть лучше продвинуто, если пожертвовать нами здесь, в Иллинойсе? Если да, то мы хотели бы узнать это поскорее; сдача сразу сэкономит нам много труда». Кроме того, партнер Линкольна, Уильям Х. Херндон, совершил поездку на восток, чтобы повидаться с Грили, Бэнксом и самим Дугласом. В долгосрочной перспективе, конечно, из этой временной коалиции ничего не вышло, но она является симптомом того, насколько северные демократы были отчуждены от своих однопартийцев под влиянием разрушительной силы Лекомптонского поединка. [571]