Чтение онлайн

Если Линкольн и Дуглас в 1858 году заставили значительную часть американской общественности задуматься о философских аспектах рабства, то Джон Браун в 1859 году резко сфокусировал внимание на его эмоциональных аспектах. Эмоциональные аспекты оказались гораздо более сильными из двух.

О Джоне Брауне почти ничего нельзя сказать с уверенностью, но, судя по всему, отец внушил ему ненависть к рабству, и постепенно он все больше становился приверженцем борьбы с ним, хотя до своих канзасских приключений в возрасте пятидесяти шести лет большую часть жизни он занимался фермерством, держал кожевенный завод, разводил овец, спекулировал землей, водил скот и выступал в качестве агента компании по производству шерсти. [652] Судя по всему, он был человеком очень высоких абстрактных стандартов — строго нравственным, осуждающим ошибки и презирающим слабость. Но он не соответствовал своим жестким стандартам, и его жизнь была изрезана эпизодами, которые, должно быть, очень сильно ударили по самоуважению человека такой строгой праведности. Он выдал вексель в банке Вустера на деньги, которых у него не было. Он тайно заложил участок земли, который уже заложил в качестве залога человеку, который понес убытки в размере 6000 долларов, подписав за него вексель. Впоследствии его посадили в тюрьму за отказ отдать землю законному владельцу. Он убедил шерстяную компанию сделать его своим агентом и выдать ему 2800 долларов на покупку шерсти, а затем использовал эти деньги в своих целях.

Он избежал уголовного преследования за это деяние, пообещав возместить ущерб, но так и не сделав этого. На него подавали в суд не менее двадцати одного раза, как правило, за невыполнение финансовых обязательств. [653]

На протяжении всех лет, когда происходили эти эпизоды, он постоянно выражал самые благочестивые идеалы и высокодуховные убеждения. У некоторых людей такое расхождение между словами и поступками свидетельствовало бы о преднамеренном обмане и плутовстве, и это действительно приписывали Брауну. Однако из полного отчета о его жизни следует, что он действительно имел очень высокие стандарты, но не смог им соответствовать. До своего пятьдесят шестого года «старина Браун» терпел неудачи во всех предприятиях, к которым прикладывал руку, и неоднократно нарушал свои собственные принципы. Вероятно, чтобы не сталкиваться с этой реальностью, он начал создавать образ себя как человека, не подверженного обычным человеческим слабостям: железного в физической выносливости; глубоко целеустремленного, с самоотдачей, не смягченной никакими элементами легкомыслия, самообольщения или даже случайности; человека дела, а не слова. Возможно, большинство людей приписывали себе такие сверхчеловеческие качества в случайных компенсаторных фантазиях, но замечательный факт о Джоне Брауне заключается в том, что он начал вести себя так, как будто действительно обладал этими качествами, так что через некоторое время фантазии стали в некотором смысле реальностью, за исключением того, что внешние качества силы — героическая выносливость, вдохновляющее лидерство и неустанная целеустремленность — скрывали внутренние качества слабости — ошибочные суждения, убийственный импульс и простую некомпетентность. [654] Джон Браун так и не смог развить в себе базовую человеческую способность заставлять средства служить целям, и его окончательный триумфальный провал был основан на случайности его выживания, чтобы предстать перед судом после Харперс-Ферри.

Чем больше Браун жаждал посвятить себя делу, тем больше он обращался к борьбе с рабством как к главной цели своей жизни. [655] Сказанное не означает сомнений в том, что дело борьбы с рабством может завладеть человеком благодаря присущей ему нравственной силе. Но как бы то ни было, Джон Браун действительно начал делать карьеру антиработника после резни в Поттаватоми. На три года, с 1856 по 1859 год, он отказался от всех других занятий и посвятил себя исключительно разработке планов военных операций против рабства, как в Канзасе, так и в других местах. [656]

У Брауна не было собственных денег, а поскольку военная рота не может функционировать без снаряжения и припасов, он вскоре обнаружил иронию в том, что, посвятив свою жизнь военным действиям, он фактически занялся делом, которое состояло из одной части боевых действий и нескольких частей сбора средств. В течение примерно тридцати месяцев, с января 1857 по июль 1859 года, он проводил примерно половину своего времени в разъездах, собирая деньги. Он совершил семь поездок в Бостон, пять поездок в Питерборо, Нью-Йорк, чтобы увидеться с Герритом Смитом, и множество визитов в другие места, так что он стал своего рода круговым гонщиком, часто вынужденным, как он сам чувствовал, униженно умолять о помощи, которая позволила бы ему действовать. С помощью этой помощи он смог собрать небольшую группу из дюжины преданных молодых людей, нанять за неадекватную плату английского авантюриста по имени Хью Форбс в качестве инструктора по военной подготовке и заказать тысячу пик для цели, которая казалась неясной, когда он их покупал. Между ним и его финансовыми спонсорами царило постоянное напряжение: он ждал, что они дадут достаточно денег, чтобы он мог действовать, а они ждали, что он сделает что-то с тем, что они уже дали, прежде чем дать ещё. [657]

Когда в начале 1857 года Браун начал эту карьеру, он был свеж после почти четырехмесячной «военной службы» в Канзасе, и его цель не была чем-то необычным. В Канзасе было полно вольных бойцов, действовавших с отрядами, которые они собирали сами. Браун был одним из них, и вначале он хотел снарядить и возглавить небольшую военную роту из пятидесяти человек, чтобы продолжать сражаться в битвах, которые тогда велись на территории. Возможно, его собственный опыт участия в канзасских разборках и убийство его сына Фредерика сторонником рабства укрепили его цель, а возможно, к тому времени у него появилась idee fixe, не связанная с обычными эмоциями. Как бы то ни было, люди, выступавшие против рабства на Востоке, оказали ему весьма ограниченную финансовую помощь, когда он впервые переехал в Канзас в 1855 году, и теперь у него возникла идея обратиться к этим же источникам за поддержкой в своём проекте. Он получил два письма от Чарльза Робинсона, «губернатора» Канзаса, выражавшего благодарность за «ваши быстрые, эффективные и своевременные действия против захватчиков наших прав» и призывавшего всех «поселенцев Канзаса» «оказать капитану Джону Брауну всю помощь, которая может ему понадобиться для защиты Канзаса от захватчиков и преступников». [658] Вооружившись этим, он отправился на Восток в октябре 1856 года. В Чикаго он встретился с членами Национального комитета Канзаса; в Огайо Салмон П. Чейз снабдил его письмом с общей похвалой; а в Спрингфилде, штат Массачусетс, он получил рекомендательное письмо к Франклину Б. Сэнборну, молодому школьному учителю и борцу против рабства в Бостоне, имевшему хорошие связи. Он прибыл в Бостон 4 января 1857 года. [659]

Приём Брауна был огромным личным успехом и большим финансовым разочарованием. Элита Бостона была глубоко идеологически привержена делу свободы в Канзасе и, вероятно, чувствовала некоторую вину за то, что большая часть их поддержки была просто риторической. Поэтому они были готовы обожествлять настоящего боевого человека Канзаса, и Джон Браун идеально вписался в эту роль своим мрачным молчанием, выражением презрения к словам, а не к делу, и своей живописной одеждой пограничника, включая нож-бауи в сапоге, который он отобрал у известного прорабовладельческого бушвакера. Это был человек, за которым охотились его враги, который всегда ходил вооруженным и по ночам баррикадировался в своей комнате даже в Бостоне. Сэнборн, молодой школьный учитель, был совершенно очарован и стал его учеником; он взял Брауна к доктору Сэмюэлю Гридли Хау, известному на всю страну своей работой со слепыми и другими благотворительными акциями, и Теодору Паркеру, возможно, самому выдающемуся священнослужителю в Соединенных Штатах. Очень скоро Браун познакомился со многими выдающимися деятелями Бостона: Амос А. Лоуренс, текстильный магнат; Джордж Л. Стернс, ещё один человек с собственностью; Томас Вентворт Хиггинсон, молодой унитарианский священник из семьи браминов; доктор Сэмюэл Кэбот, Уэнделл Филлипс, Уильям Ллойд Гаррисон (чья доктрина непротивления препятствовала близким отношениям с Брауном), а чуть позже Генри Дэвид Торо и Ральф Уолдо Эмерсон (в обоих домах которых Браун останавливался в качестве гостя), а также Бронсон Олкотт.

Жесткая угловатость осанки, манер и речи Джона Брауна напомнила высокограмотным бостонцам некоторые знакомые литературные, исторические и библейские образы. Браун был вождем горцев, кромвелевским ковенантером, ветхозаветным пророком. Они видели в нём по природе и инстинкту человека действия, начисто лишённого артистизма и риторики, и совершенно не чувствовали, что он в некотором смысле был большим художником и человеком слова, чем любой из них. Он романтизировал себя не меньше, чем другие, и, хотя не был широко образован, осознавал значимость вождей и пророков горцев как моделей для своего образа и как альтернативных личностей для Джона Брауна, чья прежняя личность была дряхлой и неудовлетворительной. Природа Джона Брауна, как зеркало перед искусством, покорила литераторов своей непревзойденной «естественностью». Так, Торо видел в нём человека «редкого здравого смысла и прямоты речи», а Бронсон Олкотт писал с трансцендентной точки зрения: «Я привык определять темперамент людей по их голосам — его голос был сводчатым и металлическим, выдавая подавленную силу и неукротимую волю». Эмерсон сделал его практически благородным дикарем: «Пастух и скотовод, он изучил манеры животных и знал тайные сигналы, с помощью которых животные общаются». [660]

В личном плане Браун в Бостоне имел успех. Бостонские интеллектуалы приостанавливали свои обычные критические способности, когда дело касалось его, и в конечном итоге это приостановление должно было иметь серьёзные последствия. Но хотя они идеализировали его и принимали в своих домах, они не собрали для него много денег. После того как провалилась попытка получить для него 100 000 долларов по решению законодательного собрания Массачусетса, ему пришлось довольствоваться небольшими подарками — немногим лучше подачек — и условным обещанием Джорджа Стернса выделить 7000 долларов на пропитание ста добровольцев-регуляров, если возникнет необходимость призвать это число на службу в Канзас. [661] По мере того как поступали ограниченные пожертвования, он все чаще чувствовал себя вынужденным вернуться на территорию и заняться прямыми действиями, которые, как предполагалось, были его сильной стороной. Поэтому к июню он отправился на запад, в Айову, а в ноябре снова перебрался в Канзас.

Канзас в ноябре 1857 года сильно отличался от территории, которую он покинул в октябре 1856 года. Роберт Дж. Уокер сменил Джона В. Гири на посту губернатора, боевые действия утихли, а сторонники свободы получили большинство в новом законодательном собрании благодаря решительным действиям Уокера по уничтожению фальсифицированных результатов выборов. Партия против рабства ничего не выиграла от возобновления пограничных войн. Они с неприязнью вспоминали о том, что Браун сделал в Поттаватоми (чего не знали бостонцы); они считали его нарушителем спокойствия; и они явно не приветствовали его возвращение. Браун понял, что Канзас — не место для него, что его карьера канзасского партизана подошла к концу, и покинул территорию менее чем через две недели, вернувшись на свою базу в Таборе, штат Айова. [662]

В этот момент Браун столкнулся с трудным и судьбоносным решением. Он должен был либо отказаться от роли борца с рабством, признав очередной провал, либо переосмыслить свою миссию. Свой ответ он дал в Таборе в конце ноября или начале декабря девяти мужчинам, которые сопровождали его туда. Он сказал им, что его конечным пунктом назначения является штат Вирджиния. [663] Это, должно быть, стало для них шоком, и некоторые из них были настроены возразить, но гипнотическое красноречие Брауна покорило их.

На первый взгляд может показаться, что Браун ухватился за виргинский план как за отчаянную альтернативу, когда приключение в Канзасе подошло к неизбежному концу. Но при ближайшем рассмотрении становится ясно, что Аллегенские горы давно привлекали этого странного, замаскированного романтика. Канзас был лишь окольным путем на пути его судьбы. Судя по всему, возможность обосноваться в горах и оттуда начать освобождение рабов в Вирджинии была главной темой обсуждения во время его первой встречи с Фредериком Дугласом, самым известным негром Америки, в 1848 году. Кроме того, дочь Брауна, спустя полвека, утверждала, что план вторжения с гор свободно обсуждался в их доме ещё в 1854 году. [664] Браун собирал информацию о восстаниях рабов уже в 1855 году. Но нет никаких свидетельств о каких-либо четких планах или обязательствах до августа 1857 года, незадолго до своего возвращения в Канзас. В это время он рассказал своему соратнику, английскому солдату удачи Хью Форбсу, о плане вторжения в Виргинию и освобождения рабов, и Форбс поставил под сомнение осуществимость этого плана. [665] Но Браун все равно продолжил реализацию своего проекта, и после ноября он предстал в виде грандиозного и революционного замысла, совершенно не похожего на его участие в домашних войнах в Канзасе. Ему снова нужны были деньги, и на этот раз это был проект, который нельзя было отстаивать перед законодательным собранием. Многие из тех, к кому он обращался ранее, были слишком мягкими, чтобы обращаться к ним по этому вопросу, и Браун презирал робость большинства аболиционистов, в любом случае. Но в Бостоне было несколько человек, которым, как ему казалось, можно было доверять. В январе 1858 года он снова отправился на восток.