Чтение онлайн

В некоторых отношениях эта потенциальная возможность представляется реалистичной даже в исторической перспективе. Есть свидетельства того, что Дуглас в своих частных и личных мыслях был противником рабства. Сказать это — не значит утверждать, что в нём кипели стремления к улучшению участи негров. Напротив, он, казалось, из кожи вон лез, чтобы выразить некое бездушное презрение к неграм, как к людям, с которыми он не признавал никакого родства. Его тонко завуалированное презрение к рабству, похоже, отражало в первую очередь ощущение того, что это довольно убогий, непривлекательный институт, недостойный такого прогрессивного общества, как Соединенные Штаты. [583] Таким образом, не особо заботясь о рабах и не считая, что вопрос рабства стоит политического кризиса, Дуглас все же считал ограничение рабства желательным и думал о народном суверенитете как об эффективном средстве, с помощью которого можно ограничить рабство, не вызывая постоянной борьбы в Конгрессе.

Для человека с подобными настроениями событий 1857 и 1858 годов могло оказаться достаточно, чтобы в корне пересмотреть свои взгляды. Мало того, что рабовладельцы перестарались и попытались извратить народный суверенитет, навязав прорабовладельческую конституцию зарождающемуся штату Канзас, так ещё и главный судья Роджер Б. Тейни в решении по делу Дреда Скотта уничтожил народный суверенитет, отрицая, что законодательный орган территории может вообще исключить рабство. Таким образом, Дуглас оказался вовлечен в подрывную борьбу внутри собственной партии и был вынужден искать способ свести на нет действие мнения Тейни, не показавшись при этом отрицающим авторитет суда. Многие в такой момент могли бы отказаться от доктрины народного суверенитета и искать средство, с помощью которого можно было бы перейти в лагерь противников рабства. Особенно если перед ним, как перед Дугласом, стояла необходимость переизбираться в Сенат по преимущественно антирабовладельческому округу в Иллинойсе, где на него нападали как демократы из администрации, так и антирабовладельческие республиканцы.

Но Дуглас, при всём своём тактическом оппортунизме, при всём своём общении с баловнями, при всём своём презрении к моралистам в политике, был глубоко привержен определенным позициям, которые стали для него принципиальными. Он считал, что целостность Союза важнее решения вопроса о рабстве, но в любом случае эти два вопроса не являются несовместимыми, поскольку вопрос о рабстве может быть вынесен за рамки национальной политики и решен на уровне местного самоуправления. Кроме того, он считал, что местное самоуправление — это самая истинная форма демократии. [584] Следовательно, и демократия, и Союз будут спасены путем локализации вопроса о рабстве, и если Верховный суд будет препятствовать его локализации, он должен будет найти способ обойти эти препятствия. Короче говоря, Дуглас решил отстаивать главную идею народного суверенитета. Он защищал её против рабовладельцев во время Лекомптонского конкурса; теперь он будет защищать её против республиканцев во время сенаторского конкурса.

Позиция Дугласа имела важные последствия как для демократов из администрации, так и для республиканцев. Его попытка переизбраться на основе, которую отвергли и Верховный суд, и южные демократы, была попыткой захватить контроль над демократической партией на Севере и, опираясь на эту базу, бросить вызов южным демократам.

Доминирование в партии, которое неуклонно росло с момента поражения Ван Бюрена на выборах в 1844 году. Демократические завсегдатаи не могли не видеть, что раскол в партии, начавшийся с борьбы в Лекомптоне, либо завершится поражением Дугласа в Иллинойсе в 1858 году, либо дойдет до кульминационной схватки на национальном съезде в 1860 году. Поэтому Бьюкенен и хранители партийной машины решили победить Дугласа и не остановились перед мерами, которые помогли бы иллинойским республиканцам в ходе кампании. [585]

С другой стороны, республиканцы должны были решить, стоит ли выступать против сенатора, который, хотя и был демократом, стал незаменимым лидером в борьбе за Лекомптон. Многие восточные республиканцы считали, что их партия должна помочь Маленькому гиганту в его нелегкой борьбе с Бьюкененом. Если иллинойские республиканцы собирались выставить против него своего кандидата, им следовало убедить лидеров восточных партий в том, что антирабовладельческие взгляды Дугласа в корне отличаются от республиканских, и что они выступают против него не из чисто партийных соображений.

Республиканцы, конечно же, решили оспорить результаты выборов. Они официально выдвинули своим кандидатом в Сенат Авраама Линкольна, бывшего вига из Спрингфилда, который один срок проработал в Конгрессе в 1845–1847 годах, но никогда не был заметен в национальной политике. Люди, знавшие его, понимали, что Линкольн — находчивый человек, обладающий способностью к запасной и мускулистой логике, которая в полной мере проявилась во время предвыборной кампании.

Результатом стало одно из самых важных интеллектуальных обсуждений вопроса о рабстве, которое происходило на протяжении трех десятилетий почти непрерывных споров. Большая часть дискуссий аболиционистов сегодня кажется неинтересной, потому что сводилась к обличению греха, а большая часть дискуссий политиков кажется ещё более бесплодной, потому что они не касались непосредственно рабства, а фокусировались на таких юридических моментах, как полномочия территориального законодательного органа. Но Линкольн и Дуглас спорили о том, что Америка должна делать с рабством, и именно это придает особое историческое значение поединку между ними. Однако следует добавить, что даже в их случае было много банальностей и повторений, и хотя дебаты были знамениты с тех пор, как их провели, иногда они были знамениты не по тем причинам. Прежде чем добраться до сути дебатов, необходимо преодолеть целый пласт фольклора.

Линкольн и Дуглас вели активную предвыборную кампанию в 1858 году. Линкольн произнёс шестьдесят три речи, Дуглас утверждал, что произнёс сто тридцать. [586] Кроме того, в следующем году оба мужчины выступали в Огайо, и хотя они не встречались на одной платформе, они отвечали на аргументы друг друга, как на дебатах, и продолжали оспаривать некоторые моменты, впервые разработанные во время кампании 1858 года. [587] Таким образом, случаи, когда эти двое встречались в личном противостоянии, были лишь частью гораздо более масштабной операции. Но 24 июля Линкольн предложил Дугласу в письме, чтобы они «разделили время и выступали перед одними и теми же аудиториями во время нынешней агитации». Дуглас, более привлекательный из них, не приветствовал идею предоставить аудиторию своему оппоненту, но согласился на одни совместные дебаты в каждом из девяти округов Конгресса, кроме округов Спрингфилда и Чикаго, где оба уже выступали. Таким образом, с 21 августа по 15 октября состоялось семь совместных дебатов. [588]

Благодаря этим встречам выборы в сенат штата Иллинойс в 1858 году стали, возможно, самым известным местным политическим состязанием в истории Америки. Все знают или должны знать, что Линкольн и Дуглас вели активную кампанию в прериях Иллинойса, что они боролись друг с другом в драматических испытаниях на прочность, что Дуглас выиграл непосредственную ставку — место в сенате, но что Линкольн занял позицию, с которой он смог победить Дугласа в борьбе за более значительный приз — президентство — только два года спустя. Во многих отношениях популярный образ этих дебатов соответствует действительности. Начнём с того, что они были почти идеальным примером американской демократической практики девятнадцатого века в её лучшем виде. По пыльным дорогам сельского Иллинойса фермеры гнали свои упряжки в провинциальные городки — в Оттаву, Фрипорт, Джонсборо, Чарльстон, Гейлсбург, Куинси, Альтон — чтобы послушать выступления кандидатов. В жаркие августовские и сентябрьские дни эти простые люди, люди с ограниченным образованием, в течение двух с половиной — трех часов слушали аргументы и опровержения двух кандидатов. В зале царила праздничная атмосфера, которую можно было сравнить с днём Большой игры в любом американском студенческом городке. [589] Музыка оркестра будоражила знойный воздух, а кандидаты оживляли мероприятие шутками и оживлёнными парированиями и нападениями. В этих схватках лицом к лицу соперники иногда нападали друг на друга с грубой боевитостью людей, которые верят в своё дело и не боятся драки, но всегда по американской моде, когда после обмена ударами можно пожать друг другу руки. Это было то, что обыватели называют хорошим спортивным стилем, а ученые — консенсусом, и в основе своей это означало, что ценности, объединявшие их как американцев, были важнее тех, что разделяли их как кандидатов, или, если не это, то хотя бы то, что право бороться за свои идеи подразумевало обязательство вести честную борьбу и признавать демократические узы с другими борцами за другие идеи. Линкольн и Дуглас оба говорили с силой, в прямом, непритязательном стиле, но, хотя они иногда приправляли свои речи домашними анекдотами и деревенским остроумием, они не были снисходительны к своим сельским слушателям. Более того, в ходе дебатов были рассмотрены некоторые глубокие вопросы демократии с интеллектуальной строгостью.

В общем, неудивительно, что американцы двадцатого века, сидящие в креслах в кондиционированных помещениях и смотрящие на экраны телевизоров, где кандидаты в течение нескольких скучных минут решают вопросы жизни и смерти, с ностальгией вспоминают дебаты Линкольна-Дугласа. Неудивительно также, что гражданская компетентность относительно необразованных иллинойсцев середины XIX века должна казаться впечатляющей более позднему поколению, в котором длительное образование, невежество и политическая апатия часто идут рука об руку. Как и то, что личная терпимость, с которой Линкольн и Дуглас могли соглашаться с разногласиями, должна оказаться привлекательной во времена, когда «терпимость» часто приравнивается к безразличию и когда трудно найти согласие в отношении базовых ценностей. Есть много причин, по которым конкурс Линкольна-Дугласа стал символом демократии на низовом уровне, и вполне естественно, что он стал частью американской памяти и национального фольклора.

Однако когда фольклор присваивает себе место действия, он, к сожалению, сразу же начинает улучшать историю, добавляя к ней характерные вымышленные штрихи. Прежде всего, он превращает обычное состязание в эпическую борьбу между добродетельным и, казалось бы, беззащитным героем с одной стороны и злым, казалось бы, непобедимым противником с другой. В этой борьбе добродетель неизменно побеждает злобу с помощью какого-то простого, но сверхъестественно эффективного средства — серебряной пули, волшебной фразы, пращи для Давида против Голиафа.

Когда в 1858 году конкурс на место в Сенате Соединенных Штатов от Иллинойса был таким образом драматизирован, история претерпела некоторые удивительные изменения. Хотя Линкольн в течение двадцати лет был преуспевающим адвокатом в Спрингфилде и признанным лидером среди вигов, легенда превратила его в простого рельсоукладчика, первопроходца, только что вышедшего из леса. Хотя Дуглас был загнан в угол и боролся за свою политическую жизнь с боссами собственной партии, и хотя он пришёл в кампанию прямо с битвы, чтобы дать жителям Канзаса шанс проголосовать против рабства, его обязательно изображали злодеем, орудием рабовладельческой власти, вооруженным всеми несправедливыми преимуществами, которые могли дать слава, влияние и финансовые ресурсы. Более того, место в сенате — недостаточно большой приз для фольклора, и вскоре в новой версии конкурса рассказывалось, как Линкольн придумал стратегию, при которой он проиграет в краткосрочной перспективе, но выиграет президентство в последующем. Разумеется, вопреки советам своих мудрых советников, наш невинный, но сверхъестественно дальновидный герой решил сыграть на большее. Так он потерял место в Сенате, но благодаря той врожденной сообразительности, которая всегда компенсирует народным героям их недостаток, он получил Белый дом. И наконец, он сразил своего Маленького Гиганта одним очень маленьким и безобидным на вид оружием, магию которого постиг только он. Это был простой, но искусно придуманный вопрос, на который Великан не мог ответить, не погубив себя.