Чтение онлайн

самоедством. Им кажется, что только они способны совершить нечто ужасное, то, о чем не говорят

вслух. Всем остальным эти чувства и поступки чужды и непонятны. Такие люди боятся быть

отвергнутыми, боятся увидеть ужас, презрение и отвращение в глазах близких и любимых людей –

вот почему все это таится внутри, скрывается и осторожно несется сквозь жизнь под завесой

тайны. – Я говорила и говорила, не останавливаясь, лишь прерываясь на глоток воздуха. Маша

слушала меня, не отрывая от меня взгляда и сочувственно кивая. Впервые в жизни я говорила

вслух о проблеме, мучившей меня долгие годы.

– И знаете – Вы правы. У каждого есть своя зависимость. Лишь по-настоящему зрелые, мудрые,

полноценные, счастливые люди живут так, как им это нравится, не мучаясь ежедневным выбором

поступков. И у меня, и у этих людей в кафе, и у Ваших друзей – у всех есть своя маленькая или

большая тайна, о которой они вряд ли когда-то расскажут. Но это жизнь, природа всех людей

одинакова. И с этим нужно считаться.

Меня удивило, что Она сидела молча почти час, не вставляя своих замечаний и лишь задумчиво

качая головой и помахивая красной перчаткой. Она смотрела не на меня, а на психотерапевта,

изучая движения ее губ, нос, глаза – и я могла определить по движениям Ее зрачков внутреннее

одобрение всего происходящего.

«Ей это нравится», - подумала я. – «Ей нравится то, что я в течение столь долго времени говорю

про Нее, а не некое абстрактное явление. Она купается в лучах нашего с Машей внимания и

требует его еще больше и больше. Она так привыкла к моим убеждениям в Ее отсутствии, что мое

собственное признание в Ее существовании ошеломили Ее. Может, теперь, наконец, Она уйдет?»

– И не надейся. – Она посмотрела ледяным взглядом мне в душу. От неожиданности у меня

сжался желудок, и тысячи бабочек начали рваться наружу. – Я останусь с тобой, пока ты не

вспомнишь.

– Вспомнишь что? – Я с отчаянием начала царапать ногтем большого пальца кожу на

указательном пальце. Я всегда так делала, когда нервничала, от этого на указательном пальце уже

появились незаживающие ссадины. – Что я должна вспомнить? Я ничего не хочу вспоминать.

Просто уйди.

– Я не уйду, пока ты не вспомнишь. – Она повторила еще раз и замолчала.

Наша беседа с Машей уже подошла к концу, мы вышли из кафе на залитую вечерним светом улицу.

Гул проезжающих мимо автомобилей заглушал наши голоса, и Маша стала говорить громче. Я

постоянно оглядывалась, опасаясь что кто-то мог услышать тему нашего разговора, но тем не

мене, чувствовала себя уже гораздо комфортнее, чем за час до этого.

Мой психотерапевт – мне нравилось смаковать эту фразу – продолжала давать мне наставления и

проводить краткий экскурс в историю моего заболевания, а я тем временем благодарила небо за

эту встречу, которая, я была уверена, поможет мне открыть двери в закрытый мир счастья.

– И еще, - Маша остановилась, чтобы застегнуть свою спортивную куртку. – Попробуйте все-таки

рассказать об этом мужу. Вот увидите, он Вас поддержит. А если не получится, то поставьте себе

рамки – допустим, год – когда Вы должны будете рассказать. Возможно, к тому времени, уже и не

придется ничего рассказывать. Мне было приятно встретиться с Вами!

– Спасибо! Взаимно, - Мы попрощались и разошлись в разные стороны. Вечерний морозец щипал

за щеки, но я ничего не замечала, полностью погруженная в радужные мысли о том, что,

возможно, через год все мои проблемы станут лишь достоянием прошлого.

* * *

«Сорок три», - я смотрю на весы. Да, при моем росте метр шестьдесят шесть и постоянной

тренировке мышц - это немного, даже мало. Мне все равно. Я хотела бы совсем ничего не весить,

сойти на нет. Видимо, это одна из граней желания самоубийства. Убить себя, убить свое я,

сделаться незаметным для мира, для окружающих – и, что парадоксально – обратить тем самым на

себя внимание.

Обратить на себя внимание после своей смерти? Я часто думаю об этой бессмыслице. Страшно

умирать, а еще страшнее – знать, что после твоей смерти о тебе забудут очень быстро. Даже в

самые страшные минуты и часы своего существования что-то внутри меня все равно протестует

против смерти.

«О, небо, забери меня к себе!» - так я молюсь в такие моменты, перекладывая тем самым

ответственность за свою жизнь с себя на небо. – «Но если я умру, что будет после? Я ведь даже не

увижу слез горести родных. Мне будет все равно. И если я готова пойти на смерть, чтобы уйти от

жизни, то, что же может жизнь дать мне взамен – бессмертие?» На этом мои мысли прерываются,

так как разум не может перейти определенную границу: размышления о бесконечности Вселенной

в определенный момент начинают пугать своим безумием.

Я ухожу на свою временную летнюю работу голодной. Желудок все равно давно перестал

понимать, голодна ли хозяйка. Чувство голода я могу определить лишь по критическому

отсутствию глюкозы в крови: когда сильно кружится голова, и каждой клеточкой тела ощущаешь

непреодолимую усталость.

В течение дня я ничего не ем и, возвращаясь домой, устраиваю себе обильный ужин, который не

переваренный летит в унитаз. Мне плохо, дрожит все тело, мигрень яркими пульсирующими

искрами начинает пробиваться через левую теменную кость, безумно хочется чего-то сладкого – я

погибаю, но каждый день напоминает другой, ничего не меняя в своем расписании.

На лице остались одни глаза, которыми я наблюдаю за окружающими, пытаясь определить, чем те

живут. С некоторых пор меня повсюду сопровождает Она, спасая от одиночества. Она все время со

мной спорит, пытается доказать, что я не могу без Нее жить. И хуже всего, что это действительно

так.

Я ем, почти не пережевывая, булку с маслом, запиваю сладким чаем из огромной зеленой чашки.