Чтение онлайн

Он заглянул в шкафы. В одном висел лыжный костюм, дубленка и прочая одежда, которая редко употребляется или в которой вовсе нет надобности летом. В другом стояли длинные рулоны плотной бумаги и пятилитровая банка с белой краской.

Звуки наверху стихли.

Зажав в правой руке железный прут, он левой приоткрыл дверь и прислушался.

Внезапно на лестнице послышались шаги, и он поспешил закрыть дверь, но прижал ухо к щели.

Шаги звучали не очень отчетливо, очевидно человек был в одних носках или босиком.

Что-то грохнуло на кухне, словно упала на пол кастрюля.

Тишина...

Потом шаги стали приближаться, и он покрепче взялся за прут.

Слышно было, как открывается дверь в ванную, потом - шум спускаемой воды в унитазе. Он снова приоткрыл дверь и выглянул.

Сквозь журчанье воды до него донесся своеобразный звук, какой бывает, когда кто-то чистит зубы и в то же время пытается петь. Потом человек в ванной стал полоскать рот, откашлялся, сплюнул и снова запел, уже отчетливее и громче.

Несмотря на страшно фальшивое исполнение, он узнал песню, хотя не слышал ее лет двадцать пять. Название, кажется, "Марсельская девчонка".

...Однажды ночью в лунном свете

Лежать мне мертвой в портовом переулке...

Одновременно зашумел душ.

Он вышел в тамбур и прокрался на цыпочках к полуоткрытой двери в ванную. Журчанье воды не заглушало песни, которая теперь перемежалась блаженным фырканьем.

Держа наготове прут, он заглянул в ванную.

Перед ним была порозовевшая блестящая спина с двумя валиками жира между подушками лопаток и тем местом, где у людей обычно находится талия.

Дряблые ягодицы тряслись над бледными бугристыми ляжками; в складках под коленями синели расширенные вены; икры были покрыты бугорками.

Он смотрел на жирную шею и розовую лысину под тонкими прядками черных волос.

Покрывая несколько шагов, отделявших его от человека в ванне, он ощутил гадливость и омерзение, поднял свое оружие и одним ударом, в который вложил всю свою ненависть, раскроил череп толстяка.

Ноги убитого скользнули по гладкой эмали, и он упал ничком. Голова глухо стукнула о край ванны, тело с чмоканьем распласталось под струями душа.

Убийца наклонился, завернул краны. Кровь и мозговое вещество смешались с водой и устремились в отверстие стока, наполовину закупоренное большим пальцем ноги мертвеца.

С гримасой отвращения убийца схватил мохнатое полотенце, вытер свое оружие, бросил полотенце на голову покойника и сунул железный прут в намокший рукав куртки.

Закрыл дверь ванной, вышел в гостиную и отворил стеклянные двери в сад, газон которого граничил с прилегающим к поселку полем.

Ему предстояло пройти изрядный кусок по открытой местности до лесной опушки. Через поле наискось шла натоптанная тропа, и он зашагал по ней. Земля кругом была вспахана, зеленели всходы.

Он не оборачивался, но уголком левого глаза видел длинный ряд домов с мансардами и блестящими слуховыми окнами. Каждое окно было словно глаз, холодно смотрящий на него.

Подойдя к небольшой роще на бугре, он свернул с тропы.

Перед тем как пробиться через колючий терновник на опушке, он отпустил железный прут так, что тот выскользнул из рукава и пропал в густой траве.

* * *

Мартин Бек сидел дома один, листая журнал и слушая одну из пластинок Реи. Их музыкальные вкусы несколько расходились, но оба любили Нэнни Поррес и часто ставили ее пластинку.

Вечер, без четверти восемь, он настроился лечь пораньше. Рея ушла в школу на родительское собрание; День шведского Флага они вполне удовлетворительно отметили еще утром.

Телефонный звонок вторгся в "Я думала о тебе", и поскольку он знал, что это вряд ли Рея, то взял трубку не сразу.

Звонил комиссар уголовной полиции Перссон из полицейского округа Мерста, известный также под кличкой Мерста-Перста. Мартин Бек считал эту кличку ребяческой.

– Я сперва позвонил дежурному, - говорил Перссон, - и он сказал, что можно звонить тебе домой. Тут у нас в Рутебру дело одно возникло, явное убийство. Голова убитого раздроблена сильным ударом по затылку.

– Где и когда его нашли?

– В типовом доме на Теннисвеген. Женщина, которая там живет, - видимо, его любовница - пришла домой около пяти и обнаружила его мертвым в ванне. Говорит, что утром, в половине седьмого, когда она уходила, он был жив.

– Давно вы там?

– Она позвонила в семнадцать тридцать пять, - ответил Перссон.
– Мы приехали сюда ровно два часа назад.

Помолчав, он продолжал:

– Вообще-то мы, наверно, сами справимся, но я подумал, что лучше сразу же тебя известить. На этой стадии трудно определить, насколько сложным окажется расследование. Орудие убийства не найдено, а женщина эта, хоть и выглядит довольно сильной, вряд ли могла нанести такой удар.

– Почему? Известны даже случаи самоубийства ударом топора по затылку. Для такого удара женской силы вполне достаточно.

– Я, наверно, неточно выразился, - сказал Перссон.
– Удар нанесен не топором, а скорее тупым предметом.

– Словом, ты хочешь, чтобы мы подключились.

– Если бы я не знал, что у вас сейчас нет срочных дел, я не стал бы тебя беспокоить в такой час. Хотелось бы все-таки знать твое мнение. Вы ведь предпочитаете идти по более или менее свежим следам. Разве не так?

В голосе Перссона звучала некоторая неуверенность. Он преклонялся перед знаменитостями, а Мартин Бек по праву считался знаменитым, но прежде всего Перссона восхищало его профессиональное мастерство.

– Разумеется, - сказал Мартин Бек.
– Ты поступил совершенно правильно. Спасибо, что ты так быстро позвонил.

Он был вполне искренен. Нередко местные отделения тянули с вызовом группы ЦПУ - то ли потому, что переоценивали свои ресурсы и способности и недооценивали сложность задачи, то ли потому, что мечтали утереть нос стокгольмским специалистам и самим пожинать лавры успешного расследования. Когда же они в конце концов признавали ограниченность своих возможностей, Мартин Бек и его люди, прибыв на место, порой оказывались в затруднительном положении: все следы стерты, протоколы неудобочитаемы, свидетели все позабыли, а преступник либо укатил за тридевять земель, либо скончался от старости.

– К тому же у нас и впрямь сейчас нет срочных дел, - продолжал Мартин Бек.
– Вернее, не было до твоего звонка.

– Когда ты можешь приехать?
– спросил Перссон с явным облегчением.

– Приеду немедленно. Только позвоню Колль... Скакке и спрошу, может ли он тоже выехать.

По старой привычке Мартин Бек в таких ситуациях прежде всего вспоминал Колльберга. Видимо, подсознание не хотело мириться с тем, что их сотрудничеству пришел конец. Первое время после ухода Колльберга случалось даже, что Мартин Бек, приняв срочный вызов, машинально звонил ему.