Чтение онлайн

Терпеть хамство, спускать грубость и дерзость скульптор не собирался и был намерен сразу обозначить границы дозволенного. Назвав собеседника грязным животным и быдлом (подчёркивая то, что лишь констатирует факты и называет вещи своими именами), он заявил, что не намерен сносить его выходки и прогибаться. Ещё одна затяжка, ещё один бокал, ещё одна кража или грабёж, хоть намёк на что-нибудь — тюрьма, увечье или пуля в лоб. Впрочем, можно и пулю в живот — смерть будет медленной и очень мучительной. Но и это ещё не всё — сначала он должен вернуть всё, что забрал у него или у других. Нет возможности вернуть вещи — пусть компенсирует деньгами. И не заберёт их у кого-нибудь, а честно заработает. Не знает, где и как — пусть поработает на него, а он будет платить ему за уборку в доме, за вымытую посуду; если сможет, пусть попробует делать скульптуры, но не трогает уже начатые. Если кого-то нельзя найти, чтоб возместить награбленное, — пусть хотя бы подаст пожертвование в церковь или нищему. И пусть немедленно порвёт все отношения со своими отбросами и походы по шлюхам.

Как и ожидалось, ответ не заставил себя долго ждать: очень эмоциональный, но не очень приличный. Что ж, эта война была объявлена, и уступать своего никто не желал, а компромиссы на условиях одной стороны казались неприемлемыми для другой.

Другой уже создал ему немало проблем и продолжал создавать их своим образом мышления, поведением, привычками, но, вместе с тем, он не желал создавать себе явные проблемы, отчего, например, имел тайники и старался не оставлять улик для полиции. И, само собой, имея возможность покончить с собой и скульптором, — он мог пригрозить, но не желал осуществить подобное, потому что ему, в отличие от творца, имелось что терять.

Констатируя наблюдения, молодой творец сделал определённые выводы: с одной стороны, один имел доступ к информации и памяти другого, ведь, имея общее тело с общим мозгом и нервной системой, они обладали общими моторными навыками (хотя во время очереди той или другой личности результативность в профильных областях разительно отличалась) и общим набором воспоминаний (в конце концов, у Другого не имелось собственного детства, родителей и жизни, личного опыта в каких-то вопросах или самостоятельно почерпнутых знаний — он их просто «унаследовал»).

События, совершенные одной личностью, — вспоминались другой спустя некоторое время, обрывочно и смутно, как если бы происходили во сне. Взглянув на какие-то вещи, места или лица каких-то незнакомых ему людей, скульптор мог случайно вспомнить что-то смутное: слова и образы выскакивали из глубин сознания, но зачастую вне какого-либо контекста. Однако опыт был опыту рознь: знание о том, как скульптор создавал свои творения, само по себе не наделяло Другого талантом к созиданию, в то время, как, скажем, представление о том, как дрался с кем-либо Другой, — не наделяло скульптора смелостью для уличных драк. Хотя и смелость, и трусость бывали разными.

Потенциально обладая огромными возможностями, Другой мыслил и действовал узко, мыслил мелко и не строил долгосрочных перспектив и масштабных планов в угоду сиюминутным ничтожным желаниям. Ведь, обладая таким изначальным потенциалом, даже и выбрав для себя путь беспринципного негодяя, за то же время можно было бы добиться большего — аморальными по сути, но законными по форме методами — с меньшим риском и затратами. Но вместо этого он разменивался по мелочам, утрачивая возможности понапрасну.

Зайдя в храм и помолившись перед битвой, поскольку терять свою самость без борьбы он не собирался, скульптор вышел на улицу и принялся гулять по злачным местам, в которые раньше не сунулся бы и в самом страшном сне. Набредя на улицу с красными фонарями и встретив множество смутно знакомых лиц, он прошёл дальше, скитаясь по улицам до тех пор, пока не наткнулся на откровенно бандитские морды. Судя по виду, эти люди тоже его узнали — во всяком случае, они поздоровались, начав вспоминать о каком-то общем знакомом и неоконченных делах. Скульптор не вникал в суть разговора — он просто достал револьвер и, угрожая им, заявил, что на самом деле работает на легавых, велев валить и передать это тем, на кого они шестерят. Тем самым он, безусловно, поставил крест на криминальной карьере Другого, как минимум, в этом городе, заодно нажив им обоим смертельных врагов, но, откровенно говоря, ему уже было всё равно.

Вернувшись домой, он вколол себе имевшийся в домашней аптечке апоморфин, считая что это вряд ли погубит его, но, скорее всего, сделает недееспособным, заставив мучиться в тот момент, когда управление телом перейдёт Другому. По предварительным расчетам времени оставалось немного. Возможно, рядовой наркоман, не понимающий принципиальной разницы между морфием и апоморфином, пошёл бы на такой шаг по ошибке, из-за одной лишь созвучности названий, но скульптор сознательно принял такую дозу рвотного средства, вводимого для очистки желудка при сильных отравлениях, что встретил следующее утро в больнице.

Естественно, Другой был в бешенстве, но ему нечем было мстить, а скульптору нечего было терять. Угрожать смертью тому, кто был морально готов покончить с собой, не имело никакого смысла. Мучения или смерть близких людей и знакомых скульптора — не могли что-либо изменить: попытка шантажа могла бы закончиться самоубийством или чем-нибудь неприятным.

Всё постепенно становилось на круги своя. Интеллигентному скульптору пришлось заняться развитием физических и, прежде всего, морально-волевых качеств, отвечая силой на силу. Не только в буквальном, но и в идеологическом значении.

В конечном итоге, известные городские бандиты начали незаметно исчезать, а тем, кто любил поливать скульптора грязью за глаза, нехотя пришлось замолчать — если и не из уважения, то, во всяком случае, из опасения, что, по меньшей мере, часть того, что раньше было грубой ложью, стало правдой. Скульптор научился сносно стрелять, не боялся дать в морду, подумать, сказать или сделать то, что нужно, тогда, когда нужно, и так, как нужно: естественно, в соответствии с тем, как это теперь виделось нужным и правильным ему. Другой тоже не отставал — расплатившись по долгам (во всех смыслах), он постепенно начал увлекаться окружающим миром в иных проявлениях: заинтересовался искусством и политикой, собрал свою небольшую, но собственную библиотеку на честно заработанные средства и даже начал создавать скульптуры, отличающиеся по манере и стилю от тех, которые изготавливал его сосед. Во всяком случае, они отличались в лучшую сторону от того, что было сделано им в первый раз.

Жизнь, пусть и сменив свой курс на сто восемьдесят градусов, начала входить пусть и в новую, но уже устоявшуюся колею. Пока, проснувшись в один прекрасный день, Другой не обнаружил на столике перед кроватью Священное Писание и чётки, рядом с которыми лежал раскрытый дневник с приветствием от Нового, набожного соседа.

Жители города Гдетотамска собирались на крышах, предвкушая появление аистов, которые уже должны были слететься с минуты на минуту, принося с собой младенцев, а с ними — счастье и радость в каждый дом. Естественно, что каждый хотел для себя самого красивого и здорового, но тут уже, конечно, как получится: в прошлом сезоне, когда все ходили искать малышей на капустных грядках, выбор был заметно больше, как, впрочем, и количество конфликтов на тему «отдай, я первый нашёл». А тут — что принесут, то принесут.