Чтение онлайн

…Лампочка мерцала и раскачивалась, грозя потухнуть в любую минуту. И это казалось смешным. В этот момент вообще всё казалось смешным. Смешным казалось наблюдать за тем, как склизкий водяной таращит глаза. Смешным казалось то, как обросший гигант, затащить которого в дом потребовало немалого труда, лежит без чувств на полу, привязанный чем-то и как-то к ржавой батарее. Смешным казалось то, что вся комната наполнена дымом.

Достав из ведра очередную рыбу, ловец потряс её за хвост, привлекая внимание водяного. Ну, или русалки. Существо настроилось. Рыба пролетела через комнату и шлёпнулось прямиком в ванну. Несколько других рыб лежали, немного не долетев. Это казалось забавным. С опаской покосившись на людей, существо подняло двумя лапами рыбу и принялось осторожно её надкусывать. Это тоже показалось в тот миг очень смешным. Затем — рыболов достал пищащую игрушку и произвёл с её помощью несколько звуков, после чего швырнул её следом за рыбой. Это так вообще вызвало бурный смех.

Мужчина понимал, что явно делает что-то не то, проблемы от этого не решатся, а потом останется лишь стыд и плохое самочувствие, но в этот момент ему было смешно и хорошо. Эмоции и стрессы отступили, давая передышку.

— Меня пробивает на хавчик, — поделился он, задумчиво уставившись на водяного, поедавшего сырую рыбку. Существо явно проголодалось за сутки, поэтому жрало всё, что дают, не выпендриваясь.

— У меня там остались пиво и пицца, — похвастался близнец, запуская руку в ведро с рыбой и пробуя одну на вкус. Не понравилось. Словив момент просветления и временно перестав тупить, он направился к фургону, потащив брата за собой. Вскоре оба вернулись с двумя ящиками пива и несколькими коробками пиццы.

— «Дождь женских голосов бьёт из памяти моей, как из небытия», — с особо торжественным пафосом выдал раздолбай. Братья снова рассмеялись.

— А это ещё что такое? — не узнавая цитату, поинтересовался рыбак.

— Гийом Аполлинер. «Калиграммы». Кажется, — разведя руками, предположил близнец. Дальнейшие события развивались стремительно и ярко. Поев, выпив и докурив то, что имелось, близнецы завели бессмысленный до гениального разговор, обсуждая дальнейшую судьбу криптидов, а также вопросы милосердия, гуманизма и этики. Решив, что чистая совесть дороже грязных денег, они сначала отвязали снежного человека от батареи и уже собирались отвести бедолагу на море, для того чтобы возвратить лохматого верзилу в родные глубины, но спохватившись, что делают что-то не так, решили повременить, отложив его под деревом в ближайших зарослях, после чего воротились за водяным и, затолкав его снова в бочку, залили сверху водой, досыпав рыбы. Машину то и дело заносило, свет фар выхватывал фрагменты дороги из мрака, а каждое подскакивание на кочке вызывало нездоровые смешки. Несколько раз казалось, что ещё немного — и автомобиль перевернётся. Чудом не сбив никого на безлюдных улицах и не влетев в какой-нибудь столб, братья доехали до побережья.

На следующее утро близнецы проснулись на хаотично дрейфующем корабле. Они очень смутно припоминали, как добрались сюда и вышли в море, но были уверены в том, что отпустили водяного на свободу и сделали хорошее дело. Наверное. Быть может, его лохматый товарищ по несчастью за это время уже успел проснуться и убежать подальше в лес. Тем лучше для него. Как бы то ни было, проблема, пусть и глупо, пусть и на эмоциях, но разрешилась сама собой, оставив какие-то мысли и чувства в душе.

Тогда, раньше, тварь можно было отпустить из страха. Теперь же — из сострадания. И в этом была огромная разница, как между прощением, которое выпрашивают из страха наказания, и тем, которое просят из чувства глубокого раскаяния, при осознании тяжести вины и наличии твёрдого решения исправиться и перековаться. И пусть даже сознание на время побывало в дурмане, — суть действий, пусть даже и безрассудных, исходила от чистого сердца.

Рыбак поворчал, ожидая неизбежных разборок с женой, но, честно говоря, сейчас это его мало беспокоило. Заявив, что раз уж они уже на борту, то можно потихонечку начинать рабочий день, он отыскал заначенную фляжку, приговорив её на пару с братом.

Остаток дня прошёл довольно спокойно. С волнением осматривая сети, рыболов ожидал увидеть среди скопления рыб очередного, или того же самого, водяного, желая и опасаясь обеих возможностей одновременно. Но, так или иначе, неожиданный улов не повторялся.

— Не парься, брат, — похлопав рыбака по плечу, заверил близнец. — Делай добро, и с тебя не убудет. Ты отпустил его — и тебе обязательно за это воздастся сторицей. Закон кармы.

Рыбак не верил во всю эту муть и считал неправильным поступать порядочно из расчета на выгоду, но кивнул, не считая нужным спорить.

А наводчица, вернувшись в свой стан с донесением, сообщила о береговой полиции, состоянии предполагаемой линии обороны и возможном сопротивлении со стороны местного населения. В задачу морских бойцов входило совершить налёт и разорить поселение до того, как кто-либо на большой земле почует неладное, забьёт тревогу и вышлет основные силы на остров. С новыми данными разведки атака армии амфибий оставалась лишь вопросом времени…

Понимание всего ужаса ситуации приходило к нему постепенно. Он не мог сказать со всей уверенностью, в какой момент начался этот кошмар, но принимал за точку отсчёта тот день, когда впервые проснулся с чудовищной головной болью. Его шатало, тошнило, дико хотелось пить, а по ощущениям он был готов упасть и испустить дух в любой момент. В первый раз он списал всё на усталость: получая немало заказов, он работал не покладая рук и, случалось, спал всего по нескольку жалких часов в сутки. Конечно, любой другой человек признал бы в подобных симптомах банальное похмелье. Однако этому диагнозу противоречил один немаловажный нюанс: молодой талантливый скульптор вообще не употреблял спиртного — не только лишь накануне, но и в принципе, не делая исключений даже для праздников.

Но ситуация повторялась снова и снова. Теперь он подозревал у себя какую-то болезнь. И, в известном смысле, он был по-своему прав, хотя болезнь была совсем не той, какую он себе представлял.

Затем он заметил, что у него начали пропадать деньги, потом — предметы посуды и фамильные драгоценности, а в довершение — всё, что только возможно было заложить в ломбард, продать ростовщику или обменять на сомнительные услуги. Естественно, это уже нельзя было списать на усталость: понимая, что его обворовали, скульптор, вместе с тем, не мог предъявить претензии кому-то конкретному.

Доставшийся ему по наследству дом стоял один на отшибе: соседей у него не было. Немногочисленные друзья, приятели и знакомые гостили у него нечасто. И это вполне устраивало молодого человека, всецело отдающего себя работе, требовавшей от него полной собранности. Теоретически, кто-нибудь ещё мог незаметно прокрасться и вскоре бежать, однократно украв то, что лежало на виду. Но большую часть времени скульптор проводил у себя в доме, где всё было на виду, ел во время работы, спал немного и был внимателен к порядку. К тому же, если бы кража случилась в редкие часы сна раз или даже два, — редкий вор сумел бы дежурить у дома целыми сутками, дни и ночи напролёт, для того чтобы угадывать те редкие моменты, в которые молодой человек, неожиданно для самого себя, позволял себе роскошь недолго отдохнуть.

Получив аванс и заняв у кого только можно, он нехотя поставил на окнах решётки, которые, на его взгляд, портили весь дивный пейзаж, как дохлая крыса посреди пирога, сменил замок на двери и приобрёл сейф. И поначалу казалось, что таинственные кражи после этого прекратились. Но вскоре всё продолжилось точно так же, как и раньше, а ко всем бедам — какой-то мерзавец (если он, конечно же, действовал один) подкараулил момент и разгромил все работы в мастерской. Никакие деньги не могли компенсировать такого — горя отца, лишившегося своих любимых детей; и если кражи были тем, что возможно было если не простить или оправдать, то хотя бы понять, то это уже не шло ни в какие ворота. Кто? Почему? За что? Кому стало лучше от его трагедии?

Полиция тщательно осмотрела весь дом и прилегающие окрестности, опросила разгневанного и убитого горем владельца, но не сумела обнаружить ни следов взлома, ни каких-либо улик, оставленных злоумышленником. Многое в этом деле смущало: в первую очередь — сам факт того, что хозяин мастерской не впускал никого внутрь и в то же самое время не проснулся от жуткого грохота, стоявшего во время погрома. Хотя, порой, уставшие солдаты, бывало, спали даже во время бомбёжек.

У следователя промелькнула мысль, что скульптор по каким-то причинам мог сам учудить весь сыр-бор, а потом уже вызвать полицию, представ в глазах общественности невинной жертвой. Но даже и допуская подобную безумную возможность, он не находил мотива: скульптуры не были застрахованы, и скульптор не получил за погром ни гроша; аванс необходимо было отрабатывать, а значит, весь долгий и кропотливый труд пошёл насмарку и требовалось начинать всё с нуля; тяга к известности подобным путём никогда не отличала молодого творца, чуждого эпатажа и какой-либо особой эксцентричности. Даже имея определённые возможности, он жил скромно, не воображал о себе ничего, работал в классической манере, чуждый авангардным веяниям, не гнался за дешёвыми выходками и ставил во главу угла то, что он делает, а не то, будут ли обсуждать и хвалить это окружающие. Со всех сторон — причин не наблюдалось. И, как бы то ни было, если бы он даже совершил всё это сам, — тому не было доказательств, а если бы и были — это не являлось бы поводом для ареста.