Чтение онлайн

Франческа смотрит на молодого человека с прямыми волосами до плеч. Тот, в свою очередь, наблюдает, как Оливер Чэнс увлеченно складывает башню из сосновых шишек. Последний поднимает на меня глаза, и… башня рассыпается. Все смеются.

Мистер Фордхэм умеет играть даже на расческе! — достаточно громко говорит Франческа.

— А у Хэрри ангельский голосок! — добавляет Кэти, подталкивая Хэрри локтем.

Та вскрикивает, будто на нее с ветки упал паук:

— О нет! Я ни за что не буду сейчас петь!

— Почему?

— Но что петь? — довольно резко отвечает она.

— Ну спой, например, ту песенку, про девушку с Аттерли-роу.

Щеки Хэрри вспыхивают:

— Вы что? В ней же насмехаются над женщинами!

— Может, «Когда вернется Джон домой?» — предлагает Джорджина.

— Там про войну!

— Слушай, ну ведь каждая песня про что-то! — ворчит Кэти.

Гости всё подходят и подходят. Да, новости и слухи распространяются довольно быстро… Вновь прибывшие прежде всего ищут хоть какую-нибудь еду. Но, не найдя ничего, кроме горячей воды и мочалок из травы, все равно остаются. Плохо быть голодным, но еще хуже быть голодным и одиноким.

Придется мне опять проявить инициативу. Делаю глубокий вдох и затягиваю:

У меня нет ни слуха ни голоса. Но я очень надеюсь, что кто-нибудь из наших гостей, у кого все это есть, не сможет не поддержать меня, услышав, как я безбожно фальшивлю. Каждый раз в канун Нового года мама просила меня завернуть сладкую рисовую кашу в бамбуковые листья, но уже через несколько минут, заметив, как страдает качество, принималась за работу сама. Мне вообще больше нравится есть сладости, чем готовить. Поэтому, став старше, я специально выполняла мамино задание плохо, чтобы она скорее освободила меня от этой работы.

Девочки в изумлении смотрят на меня. Хэрри борется с собой, чтобы не заткнуть себе уши.

Я, похоже, напрасно надеюсь, что кто-то мне подпоет — все только растерянно хлопают глазами. Похоже, из совместного пения ничего не выйдет. К тому же я не помню следующего куплета. Малышка на руках у миссис Гулливер заходится в плаче. Да ладно, крошка, не такая уж я ужасная певица.

Ура! Ура! Ура! — вступает бархатный альт Франчески

— Ура! Ура! — подпеваю я.

вступает третий ангельский голосок, да так чисто, что, кажется, все птицы замолкли, прислушиваясь. Это Хэрри. Она сцепила руки в замок, вся вытянулась, даже, кажется, встала на цыпочки, и выводит мелодию чисто-чисто.

Мы с Франческой подпеваем ей:

Хэрри запевает третий куплет — и кто-то подсвистывает в такт. А потом мистер Фордхэм достает из кармана расческу, прикрепляет сверху тонкий листочек сигаретной бумаги и начинает подыгрывать. Чтобы не остаться в стороне, мистер Чэнс хватает бутылку из-под вина и принимается отстукивать на ней ритм палочкой.

Вот и славно! Я перестаю подпевать. Пусть солирует Хэрри. Я всегда считала эту девочку очень скрытной и замкнутой, но вот она поет — и ее с замиранием сердца слушает около ста человек!

Не успевает отзвучать последняя нота, как Хэрри устраивают настоящую овацию, и все наперебой начинают просить ее спеть еще. Варианты песен сыплются как из рога изобилия.

Хэрри начинает петь «Дорогая Клементина!», и кто-то добавляет ритм, используя жестяную банку с костями нашего Живчика. Один из ухажеров Элоди пускается в пляс. Он хочет произвести особое впечатление, но, по правде говоря, его движения напоминают скорее агонию только что выловленной рыбы.

Я облегченно выдыхаю и с улыбкой поворачиваюсь к Франческе, — но та уже испарилась. Куда она могла деться? В темноте не так-то легко разглядеть лица, и я никак не могу найти ее. Но вот наконец вижу: Франческа стоит у самого края нашего лагеря и разговаривает с каким-то невысоким военным в коричневом берете.

Меня охватывает паника, и на миг я останавливаюсь как вкопанная. А потом бегу к ней. Хорошо, что мы уже все съели. Франческа явно сникла, а военный говорит ей что-то, чеканя каждое слово и активно жестикулируя. У него под носом еле заметны светлые усики. Мама сказала бы, что они выдают в нем жажду нажины.

Чуть поодаль стоит еще один военный. Он с завистью смотрит в сторону нашего общества и напоминает кавалера, оставшегося не у дел и неловко притворяющегося, что просто не любит танцевать. Я узнаю его по загорелой коже: это тот самый солдат, который застрелил собаку, — рядовой Смоллз.

Я замедляю ход, пытаясь понять, что происходит. Военный в берете пытается взять Франческу за руку, но девушка отталкивает его. Резко развернувшись, она направляется к центру лагеря. Мужчина кричит что-то ей вслед. Франческа останавливается, делает несколько шагов назад, и они опять о чем-то разговаривают друг с другом.

Наверное, это и есть тот самый Маркус. Я подхожу ближе, и меня накрывает резкий запах его одеколона.

— Я, по-моему, ясно выразилась, — говорит Франческа. — Я не готова уйти отсюда!

— Но ты не можешь оставаться здесь! Это место не для тебя! — возражает Маркус, чеканя каждое слово. — Я видел у вас бутылки из-под вина. Мэр издал указ о запрете продажи алкоголя. Интересно, где вы достали это вино?

— А ты не допускаешь, что его купили до землетрясения?

— За эти несколько дней преступность возросла в разы, — продолжает настаивать Маркус. — Тюрьма тоже разрушилась, и негодяи разбежались как тараканы, попутно прихватив кто что мог. Ты же не хочешь попасть в лапы этим негодяям, Чесси?

Чесси? Не нравится мне, как он ее называет…

— Это не тараканы и негодяи, а просто люди, которые пытаются выжить, как и все мы сейчас.

— Сегодня застрелили трех мародеров около ювелирной лавки Шрива. Как образом бриллианты помогают сейчас выжить?

Рядовой Смоллз прислушивается к их перебранке, но не вмешивается.

— Разве не ужасно, что солдаты патрулируют ювелирные лавки, вместо того чтобы помогать людям? Когда же вы доставите нам пищу? А теплую одежду?

Маркус сердится все сильнее: