Чтение онлайн

Кем же была эта мадам дю Кайла, из которой ультра хотели сделать новую Исфирь?

Это была женщина тридцати пяти лет, необычайно соблазнительная, неоднократно доказавшая, несмотря на свой благородный облик, свою склонность к любовным играм. Брюнетка с горячим взором, чувственным ртом, упругим задом, она продвигалась по жизни благодаря своей красивой груди и большой ловкости. Состен де Ларошфуко так нарисовал нам ее портрет:

«Остроумная, игривая, умеющая придать своему голосу, уж не знаю каким образом, очень нежный оттенок, унаследованный от семейства Талонов, проявивших себя на судебном поприще, она умела показать свой ум ласковым и нежным взглядом, который иногда бывал хитрым, и очень редко жестоким. А помимо этого она была загадочной, поскольку все у нее было поверхностно, умна, рассудительна, имела хороший вкус. Она была бабочкой, которая, если судить по первому впечатлению, не была способна ни на чем остановиться, но которая могла, однако, привязаться к чему-либо, если ее не принуждать к этому. Сердце ее было для нее компасом, а ум рулем».

Урожденная Зоэ Талон, мадам дю Кайла была дочерью маркиза Омера Талона, личности странной, который был поочередно королевским прокурором в 1777 году, советником Следственной палаты в 1779 году, гражданским наместником в «Шатле»102, депутатом Генеральных Штатов в 1789 году и тайным агентом. Затем он оказался замешанным в одно из самых загадочных дел времен революции: в дело Фавра.

В конце 1789 года маркизу де Фавра нанес визит Кромо Дюбур, казначей графа Прованского, вручивший ему два миллиона, положенных у голландских банкиров, чтобы организовать похищение Людовика XVI и его доставку в Перон.

– Как только король окажется в этом городе, – объяснил Кромон Дюбур, – финансируемые нами группы поднимут пригороды и перебьют народных вождей. Затем потребуют отречения короля и назначения Мсье наместником королевства.

Фавра был прирожденным авантюристом. Соблазненный деньгами, он согласился и немедленно принялся за дело. Он стал закупать оружие и лошадей, набирать людей, встречаться с подстрекателями. Увы! Он совершил неосторожность, доверившись некоему Морелю, который, испугавшись всего этого, выдал его Массю де Невилю, помощнику Лафайетта. «Храбрый генерал» приказал арестовать Фавра.

На суде граф Прованский, которого весь Париж считал главным вдохновителем заговора, сумел с большой ловкостью вывернуться и оправдаться, а Фавра был приговорен к смерти.

Этот несчастный, упрямо молчавший во время следствия, испытал большое огорчение. Поняв, что Мсье ничего не станет предпринимать для его спасения, он написал пространную записку относительно своих связей с братом короля и вручил их председателю суда.

А председателем суда был Омер Талон.

Прочитав написанное Фавра, судья помчался в тюрьму, для того чтобы уговорить приговоренного к смерти молчать.

– Если вы выдадите Мсье, скандал вспыхнет с новой силой и навредит королю, королеве, всему двору. Ваши обвинения против королевской семьи могут привести к падению монархии.

Видя, что его слова мало тронули пленника, Омер Талон добавил:

– Вы ведь верите в Бога. Примите же венец мученика, и небеса откроются для вас. Мсье будет обязан своей жизнью вашему молчанию, и если в будущем он не пожелает выполнить свои обязательства относительно вашей семьи, я напомню ему об этом.

Мысль о том, что он сможет без труда попасть в рай, понравилась Фавра. Он замолчал.

И спустя двое суток, 19 февраля 1790 года, был повешен на Гревской площади.

После казни все увидели, как некий священнослужитель проворно юркнул в карету и укатил. Это был аббат Ледюк, побочный сын Людовика XV, который находился рядом с приговоренным к смерти до самого последнего момента. Этот участник заговора помчался успокоить Мсье и заверить его в том, что «все прошло хорошо»…

Но Омер Талон на всякий случай сохранил эту записку Фавра.

А виконту Состену де Ларошфуко, ультра и сторонникам Конгрегации было известно о том, что эта записка была у мадам дю Кайла…

Во время империи Омер Талон был брошен по приказу Фуше в тюрьму по подозрению в сочувствии роялистам. Молодая Зоэ (вышедшая в 1802 году замуж за графа дю Кайла) напрасно предпринимала многочисленные попытки увидеться с узником. Когда портфель министра полиции был вручен Савари (герцогу де Ровиго), она вспомнила о том, что супруга нового министра была некогда ее подругой по пансиону. Она попросила аудиенции и была принята.

Быстро перебрав в памяти те двенадцать часов, которые она провела с герцогиней де Ровиго у мадам Кампан, графиня изложила суть своей просьбы.

– Я хотела бы увидеть своего отца, – сказала она.

И зарыдала.

Савари, очарованный этой красивой девушкой, приблизился к ней с лицемерным выражением на лице и пообещал ей выполнить ее просьбу. Но при этом поставил одно условие… И один из авторов мемуаров сообщает нам, что, «несмотря на испытываемое отвращение, мадемуазель Талон пришлось через многое пройти для того, чтобы попасть в камеру несчастного узника…»103

Потом, всякий раз, когда у нее возникало желание увидеться с отцом, Зоэ приходилось ложиться на софу, которую Ровиго, как мужчина очень предусмотрительный, установил в своем рабочем кабинете. Вначале это было простой формальностью. Затем партнеры начали испытывать друг к другу некоторую симпатию. И потом, по совместной договоренности, решили изменить место встреч.

Однажды, когда они лежали вдвоем совершенно голыми в спальне Ровиго на постели, превращенной их пылом в поле битвы, в комнату ворвалась с горшком воды в руках герцогиня, уже давно начавшая подозревать мужа в измене.

– Не двигаться! – крикнула она.

И, подбежав к кровати, облила с ног до головы любовников104.

«Вынужденные покинуть свой рай под действием этого ледяного душа, – сообщает нам барон де Блэ, – Зоэ и Ровиго стали чихать самым комичным образом. Затем министр побежал прикрыть шторой свою наготу, которая с каждой минутой становилась все ничтожнее…»105

Эта сцена не смогла разлучить любовников. Напротив. Они снова вернулись на софу в министерстве и еще долгие месяцы после этого получали наслаждение.

Их занятия любовью оказались плодотворными. Мадам дю Кайла вскоре подарила мужу толстого малыша, вылитого министра полиции.

В начале 1814 года, видя, что империя начинает трещать по всем швам, она встала на сторону оппозиции и получила от роялистского комитета поручение съездить в Хартвелл, где в то время находился Людовик XVIII. С согласия – а возможно, и при пособничестве – герцога де Ровиго она – без всяких затруднений – уехала в Англию и была принята претендентом на престол, узнавшим с некоторым беспокойством о том, что эта красивая женщина была дочерью председателя суда Омера Талона…

Зоэ, естественно, не сделала ни малейшего намека на бумаги, которые у нее были. Людовик XVIII был ей за это признателен и пообещал свое покровительство.

Вернувшись в Париж, она пришла к господину де Талейрану.

– Я только что приехала из Хартвелла, – сказала она. – Я виделась с королем, и он велел передать вам…

Министр подскочил в кресле:

– Да вы в своем уме, мадам? Вы смеете признаться мне в совершении подобного преступления?!

Затем, убедившись, что за дверью их никто не подслушивает, вернулся к Зоэ и тихо произнес:

– Итак, вы с ним виделись?.. Но ведь вам известно, что я – его покорный и преданный слуга?106

Такова была мадам дю Кайла, которую господин де Ларошфуко собирался усадить на колени Людовику XVIII…

Виконт Состен де Ларошфуко несколько раз усаживал к себе на колени мадам дю Кайла, стараясь внушить ей, что ей необходимо для спасения монархии, во имя счастья французов и во славу церкви переспать с королем.

Вместо ответа Зоэ начинала напевать один модный в то время романс. И все же однажды после его настойчивых уговоров она вскочила, потеряв терпение, и произнесла:

– Послушайте, Состен, если вы еще раз сделаете мне это глупое и смехотворное предложение, я уйду от вас и никогда больше не вернусь!

Прознав об этом категорическом отказе, ультраправые собрались уже было отказаться от своего плана, но тут им очень вовремя помог случай.

В конце 1817 года господин дю Кайла, с которым Зоэ рассталась еще в 1804 году, вдруг начал процесс против жены, публично обвинив ее в супружеской неверности и заявив, что она поэтому не имеет права воспитывать их детей, Валентину и Юголена.

Узнав о том, что муж намерен забрать у нее дорогих деточек, мадам дю Кайла была потрясена. И примчалась, вся в слезах, за советом к своему любовнику.

– Что я могу сделать? – спросила она, упав в его объятия.

Виконт увидел в этой ситуации неожиданную удачу. И сказал слащавым голосом:

– Надо пойти и попросить протекции у короля.

Вечером того же дня Зоэ попросила принца Конде, у которого она проживала, похлопотать перед Людовиком XVIII об аудиенции. Спустя два дня она была принята в Тюильри.

Увидев ее на пороге своего кабинета, король улыбнулся:

– Вы еще красивее, чем были в Хартвелле.

Затем он сделал ей несколько очень галантных комплиментов по поводу ее прически, платья и декольте, а в это время его пухлые пальцы нервно бегали по подлокотникам кресла на колесиках…

Но мадам дю Кайла пришла вовсе не затем, чтобы флиртовать. Очень грациозно – она была хорошей актрисой – она зарыдала и объяснила Людовику XVIII, что ее муж намеревается отобрать у нее детей.

Эти слова привели к совершенно неожиданному результату: король сам заплакал. А затем пробормотал:

– Я понимаю ваше огорчение, мадам, поскольку и у меня они хотят отобрать мое дитя…

Озадаченная этими словами, Зоэ стала думать, о каком же это принце идет речь и не было ли у короля незаконнорожденного ребенка, о котором не знали в народе. Через некоторое время она все же поняла, что под «дорогим дитяткой» король подразумевает министра Деказеса, того самого, кого ей суждено было заменить в сердце монарха.

Кивнув головой, она показала, что разделяет горе короля. Тронутый ее сочувствием, Людовик XVIII зарыдал еще горше. Тактичная Зоэ последовала его примеру, и минут пять они на пару лили горькие слезы.

Наконец король успокоился и пообещал лично проследить за тем, чтобы господин дю Кайла оставил жену в покое.

– Теперь присядьте рядом со мной, – сказал он. – Человек не может довольствоваться только тем, что он видит розу, он должен еще вдохнуть ее аромат…

Очень взволнованная, Зоэ встала и неловко опрокинула столик с бумагами. Бумаги разлетелись по ковру.

Покраснев до ушей, мадам дю Кайла стала их собирать и попыталась было сложить их в прежнем порядке, сообщает нам Хильд де Невиль, «читая строчки вверху и внизу страниц для того, чтобы их состыковать. Король молча и с интересом следил за ее действиями. Придя в еще большее смущение от молчания наблюдавшего за ней короля, она запуталась в листках и не смогла сложить собранные с пола листки в нужном порядке.

– Продолжайте читать, – сказал ей тогда король доброжелательным тоном. – Ваш голос меня чарует. Мне хотелось бы почаще видеть при себе столь умную чтицу. Тогда я буду получать большое удовольствие, оттого что вас слышу, и еще большее оттого, что вас вижу.

Чувствуя, что может показаться смешной, если начнет протестовать и не удовлетворит желания старца, она продолжила чтение, ничего не понимая в рапорте министра, который был изложен на этих листах бумаги. Но наконец ей все же удалось сложить их в первоначальном порядке»107.

Это маленькое происшествие вконец очаровало короля. Когда мадам дю Кайла уложила бумаги на место, он медленно погладил ее по волосам, прочел поэму Буффле и позволил себе прикоснуться кончиками пальцев к ее левой груди, чтобы показать свой игривый характер.

Потом он разрешил молодой женщине уйти, взяв с нее обещание, что вскоре они снова увидятся. «Таким образом, – сообщает нам виконт де Бомон-Васси в свойственном только ему стиле, – план соблазнения, выработанный политикой, с первого же взгляда был реализован, благодаря естеству»108.

Мадам дю Кайла снова пришла к королю на следующей неделе. Она была встречена толстяком-монархом с большей радостью. Он написал для нее довольно игривый мадригал.

– Я поручил господину Деказесу заняться вашим делом, – сказал он ей после прочтения мадригала. – Вам следует приходить сюда почаще для того, чтобы доставлять мне радость рассказами о благополучном ходе вашего судебного процесса.

Сначала она приходила к нему по понедельникам, затем стала появляться по три раза в неделю. «И тогда, – говорит нам Жильбер Станжер, – дверь королевского кабинета закрывалась для всех, даже для министров, которых предупредили о том, что они должны были входить только в самом крайнем случае…»109

Во время этих, продолжавшихся по нескольку часов, встреч с глазу на глаз Людовик XVIII усаживал мадам дю Кайла у своих ног, гладил ее по шее и вел с ней игривые разговоры.

Молодая женщина, согласившаяся наконец стать новой Помпадур, выслушивала самые откровенные непристойности с наивной улыбкой на устах.

Но вскоре король перестал ограничиваться чтением мадригалов и засовыванием пальцев за вырез корсажа. Толкаемый страстью, он возжелал большего. Из-за чего оказался в очень забавном положении.

«Однажды, – сообщает маршал де Кастеллан, – Людовик XVIII, снедаемый уж не знаю каким желанием или стремлением, сделал движение, в результате которого он оказался на полу. Мадам дю Кайла решила поднять его; Его Величество всем телом навалился на руку мадам дю Кайла, которая стала испускать ужасные крики. Его Величество тоже закричал. Но ни один из лакеев, помня о запрете, в комнату не вошел.

– Дураков нашли, – говорили они друг другу. – Это – хитрость короля, который хочет нас испытать. Но мы сможем доказать Его Величеству, что умеем в точности соблюдать отданные им распоряжения.

Наконец, ценой неимоверных усилий, мадам дю Кайла с помощью короля удалось освободить руку. Она позвонила, лакеи вошли в кабинет, и на них обрушился поток ругательств со стороны короля, который продолжал лежать на полу. Они не без труда усадили его в кресло»110.

Это жалкое падение, насмешившее до слез всех обитателей дворца, ничуть не загасило пламени страсти короля. Напротив. Словно двадцатилетний влюбленный юноша, Людовик XVIII по два раза на день писал Зоэ, проезжал в своей карете мимо ее дома и велел подкатывать его кресло к окну всякий раз, когда она его покидала, для того чтобы увидеть, как она сядет в карету…

Вскоре мадам дю Кайла, которую придворные фамильярно называли между собой «мадам Дюк»111, начала вести себя как настоящая фаворитка. Король, следует признать, делал все для того, чтобы она пленилась этой ролью. В те дни, когда она приходила повидаться с ним, он давал страже пароль «Зоэ» или «Виктория» (второе имя молодой женщины). Это, должно быть, очень потешало офицеров в те дни, когда по дворцу дежурил генерал Талон, брат мадам дю Кайла…

Наконец, Людовик XVIII осыпал ее подарками. После каждого визита к нему она уносила в своей маленькой зеленой сумочке по тридцать тысяч франков. А однажды вечером, когда она собиралась на бал, король, под предлогом того, что любуется ее прической, провел рукой по ее волосам, оставив в них восхитительные бриллиантовые сережки…

Почти официальная близость монарха и мадам дю Кайла вызывала у всех забавное презрение.

Однажды в среду, утром, когда в дверь короля постучался канцлер Дамбрей, король крикнул:

– Входите, Зоэ!..

Увидев своего советника, Людовик XVIII ограничился улыбкой, но с того самого дня друзья стали звать канцлера Домбрея не иначе как Робинзоном.

…Потому что его приняли за Зоэ!..