Чтение онлайн

30 июля Мария-Луиза присутствовала на церковной службе, накрытая огромной вуалью, главным предназначением которой было скрыть ее беременность. После чего она заказала тысячу месс в Парме и столько же в Вене, отдав строжайший приказ не произносить в молитвах имени покойного.

Когда все необходимые формальности были соблюдены, она заказала для себя набор траурных платьев и с радостью стала думать о будущем.

«Наконец-то, – пишет мадам де Ту, – она могла привязаться священными узами супружества к огромным физическим качествам господина фон Нойперга. Целых шесть лет бедняжка трепетала при мысли о том, что этот столь хорошо оснащенный для доставления удовольствий мужчина вдруг надумает найти другое применение своим талантам. Она решила выйти за него замуж, даже не дожидаясь официального окончания траура»122.

И вот, 8 августа любовники тайно обвенчались в дворцовой часовне.

Некоторые историки отрицали этот союз. Сегодня он ни для кого не представляет секрета. Сын Нойперга сам рассказал об этом в своих мемуарах, написанных в 1831 году.

Послушаем его:

«5 марта 1821 года император Наполеон умер на скале Св. Елены. Спустя несколько месяцев, 8 августа, союз был освящен в церкви. Аббат Нейшель, исповедник Ее Величества эрцгерцогини, нынешний епископ де Гасталла, благословил эту пару. Свидетелями были, если я не ошибаюсь, доктор Росси и будущий управитель дворца барон Амелен де Сент-Мари. Венчание состоялось в часовне Ее Величества во дворце герцогов Пармских. Разница в рангах потребовала надевания колец на левую руку (sic) и других понятных условностей, а также сохранения этого союза в строжайшей тайне»123.

Выйдя замуж 8 августа, Мария-Луиза 9-го родила толстенького младенца, названного Еильомом. И молодые продолжили жить «сдерживая на людях свои чувства» – что не смогло никого обмануть. Послушаем снова Альфреда Нойперга:

«Хотя поведение моего покойного отца при всех и в любой обстановке было поведением преданного слуги его августейшей супруги и он никогда, прямо либо косвенно, не намекал на существование между ними более интимных отношений, было ясно, что его истинное положение при дворе ни для кого не было тайной и что всем были известны самые сокровенные подробности».

Этот очаровательный молодой человек приводит нам к тому же далее несколько строк относительно жизни «господина и госпожи фон Нойперг».

«Невозможно представить себе, – пишет он, – более счастливого союза, более нежной любви к детям, более дружной семьи. Мой отец ежедневно, едва встав с постели, писал записки Ее Величеству, и ответ не заставлял себя ждать. Часто записка от Ее Величества приходила первой, бывали дни, когда они посылали друг другу по нескольку писем».

Эта идиллическая жизнь была на некоторое время нарушена в октябре 1821 года, когда в герцогский дворец прибыл с острова Святой Елены доктор Антоммарки.

Он прибыл для того, чтобы передать Марии-Луизе последние слова Наполеона, сказанные им перед смертью.

Раздосадованная этим, герцогиня попросила мужа принять доктора. Нойперг повел себя любезно, но холодно.

– Я вас слушаю, мсье, Ее Величество нездорова, но я могу передать ей то, что вы имеете сообщить.

Антоммарки ждал другого приема. Слегка смутившись, он рассказал о сердце Наполеона, которое должен был привезти Марии-Луизе и которое Хадсон Лоу оставил на острове Святой Елены.

– Это кощунство, – сказал он. – Ее Величество должна в это вмешаться. Только она одна может заставить выполнить последнюю волю императора.

Затем, видя, что Нойперг молчит, он положил на стол сверток.

– Это – его посмертная маска, – прошептал он, – не передадите ли ее императрице?

Генерал кивнул с ледяной улыбкой на губах, и бедный Антоммарки, не имея ничего добавить к этому, откланялся, поняв, что его приход был совершенно бессмысленным.

Он был прав.

Спустя несколько дней после этого Мария-Луиза сообщила Меттерниху, что сердце Наполеона ей не нужно…

И жизнь семейства Нойпергов снова вошла в свою нормальную колею. И ничто в герцогском дворце вскоре не напоминало больше о том, что когда-то герцогиня была женой самого великого человека своего времени. Действительно, ничто. Поскольку в декабре доктор Герман Роллет увидел, что детишки интенданта Марии-Луизы «игрались с неким гипсовым предметом, привязав к нему веревку и таская его по паркету, словно карету»124.

Он нагнулся и с ужасом увидел, что это была посмертная маска императора…

Таким образом, Мария-Луиза, узнав о смерти Наполеона, не пролила ни единой слезинки.

А другие?

Все те, кого он когда-то любил, все те, кого он осыпал подарками и награждал титулами, все те, кого он когда-то извлек из тени, уложив их в свою постель? Плакали ли они, прочитав в газетах о том, что император умер на скалистом острове Св. Елены?

Мадемуазель Жорж, например?

11 июля, в тот день, когда эта новость дошла до Франции, нежная Жоржина готовилась снова выйти на сцену театра «Одеон» после шести лет вынужденного отсутствия. Поскольку на другой же день после битвы под Ватерлоо ее выгнал из «Театр-Франсе» сюринтендант театра герцог Дюран за то, что она вышла на публику с букетиком фиалок на корсаже. Перед тем как покинуть Францию, она попросила дать ей возможность последовать с императором на остров Св. Елены. Англичане ей в этом отказали, и она отправилась играть в Бельгии, где познакомилась с неким полемистом по имени Шарль-Анри Арель, который вскоре стал ее любовником. В начале 1821 года они вернулись в Париж и поселились в трехкомнатной квартире в доме номер 25 по улице Мадам.

Они находились в этой квартире, когда с мансарды к ним спустился Жюль Жанен и сообщил о смерти Наполеона. Мадемуазель Жорж смертельно побледнела и рухнула на пол.

Если верить Арману Плателю, в этот момент произошла крайне смешная сцена.

«Арель, – пишет он, – держал дома без привязи поросенка, которого назвал Пиаф-Пиаф. Заслышав звук падения тела, животное прибежало в гостиную и с беспокойством во взгляде поинтересовалось, что там происходит. Завидев лежащую на полу хозяйку, он, безусловно, решил, что она хочет поиграться с ним и бросился к ней. Жанен и Арель испугались и схватили поросенка за уши для того, чтобы не дать ему подойти к артистке. Но Пиаф-Пиаф силищей обладал неимоверной. Не обращая внимания на боль, от которой ему приходилось визжать, он потащил за собой обоих мужчин; те заскользили по паркету, опрокидывая по пути мебель. В конце концов на поросенка упало кресло, но он сумел выбраться из-под него и помчался к своей конуре, визжа так громко, что привлек внимание всех жителей квартала.

В этот момент мадемуазель Жорж пришла в себя. Она вопросительно обвела взглядом комнату и увидела – посреди неописуемого беспорядка – лежащих на полу обессиленных Жанена и Ареля.

Решив, что именно она является виновницей всего этого разгрома, мадемуазель Жорж спросила:

– Как я смогла это сделать?

Затем, вспомнив о причине своего обморока, она зарыдала.

Жанен и Арель, почесывая ушибленные места, помогли ей подняться и отвели ее в спальню…»125

Она не выходила из своей комнаты целых три дня. Перечитывала письма Наполеона, глядела на портреты, которые он ей подарил, гладила вещи, доставшиеся ей от него, и не обращала никакого внимания на ужасный шум, который производили в соседних комнатах Арель, Жанен и поросенок…126

Когда мадемуазель Жорж вышла из своей комнаты, в глубине ее глаз горел какой-то грустный огонек, оставшийся у нее на всю жизнь. Она начала продолжительный траур. И на протяжении всех сорока шести лет, которые она потом прожила127, нежная Жорж не могла произнести имя Наполеона без того, чтобы не заплакать…128

Испытала ли Полина Фурес, большая египетская любовь Бонапарта, ту же печаль, которая охватила мадемуазель Жорж?

Нет, она себе не разрешила этого чувства. И все же в жизни Белилоты есть одна тайна, раскрыть которую до сих пор не удалось ни одному историку.

В 1821 году резвая Полина занималась необычным для женщины делом: она торговала ценными породами дерева. Эта профессия вынуждала ее время от времени наведываться в Бразилию, чтобы закупить там палисандр или красное дерево. Не была ли эта торговля просто прикрытием? Кое-кто задавал себе такой вопрос. И герцогиня д’Абрантес в своих «Мемуарах» утверждает, что Полина ездила в Южную Америку, чтобы организовать побег Наполеона.

Этот слух вскоре прошел по всем гостиным Сен-Жерменского предместья, и бедная Белилота едва не пострадала от полиции Людовика XVIII, который заподозрил ее в том, что она принимает участие в заговоре против режима.

Испугавшись, бывшая «Богоматерь Востока» незамедлительно написала открытое письмо, в котором заявила, что, поскольку Наполеон подло бросил ее после 18 брюмера, нельзя было и думать о том, чтобы она пожелала помочь ему бежать с острова Св. Елены…

Кто же был прав? Этого, несомненно, никто уже не узнает.

Но если права была все-таки герцогиня д’Абрантес и если Полина действительно принимала участие в заговоре против Людовика XVIII, можно допустить, что 12 июля 1821 года она решила, что более осторожным будет не плакать прилюдно…

А Дезире Клари, первая невеста Бонапарта, та женщина, которая сделала возможным успех переворота 18 брюмера и прожила самую сказочную жизнь?

В 1808 году ее муж Бернадотт сменил Карла XIII, и она стала королевой Швеции. Но продолжала жить в Париже, вызывая многочисленные сплетни. Злые языки утверждали, что она влюбилась в герцога де Ришелье, министра Людовика XVIII.

Послушаем самую отъявленную сплетницу тех времен герцогиню д’Абрантес:

«Эта королева сильно влюбилась в герцога де Ришелье. Говорят, что она имела с ним несколько деловых встреч по поводу семейства Бонапарт и что нанесла ему несколько частных визитов, когда он был председателем Совета в 1816 году. С того времени она искала любую возможность для встречи с ним. Будучи женщиной очень застенчивой и зная о том, что он не горел желанием вступить с ней в связь, она ни разу не решилась первой заговорить с ним. Ее черные глаза смотрели на герцога со столь удивительной настойчивостью, что это выводило его из себя и он спешил уйти. Она сразу же прекращала разговор и впадала в своего рода экстаз, когда он появлялся в салоне. Затем она возобновляла разговор и делала вид, что ничего не случилось.

Господина де Ришелье очень смущало это странное поклонение. Королева Швеции следовала за ним во всех его поездках, на экскурсиях, постоянно искала удобный повод для того, чтобы встретиться с ним. Например, она отправилась на воды в Спа одновременно с ним и посылала ему каждое утро корзину цветов. В другой раз, зная о том, что он находится в Шамплатро у господина Моле, она прибыла туда в почтовой карете, остановилась на постоялом дворе расположенной неподалеку деревни и отправилась гулять в парк, прилегавший к замку. Это вызвало смех у всех, кроме бедного герцога, который отнесся к этому ее поступку с юмором, но и с досадой»129.

К 1820 году Дезире с такой настойчивостью стала преследовать господина де Ришелье, что бедняга назвал ее «безумной королевой».

Была ли она действительно в него влюблена?

Кое-кто с этим не согласен и попытался дать этой ее странной привязанности к герцогу совершенно различные толкования.

Послушаем графиню д’Армайе:

«Стараясь сблизиться с герцогом де Ришелье, связанным чувством признательности с императором Александром, которые продолжали публично симпатизировать Наполеону, Дезире, возможно, хотела только побеспокоиться об интересах своего мужа, своей сестры Жюли, чье пребывание в ссылке, и без того не очень строгой, вскоре стало еще более легким. Испытывала ли она личные чувства к еще довольно молодому, и приятной внешности мужчине с изысканными манерами, но не питавшему к ней никаких чувств, как полагал насмешливый свет? Нет, ею двигали другие побудительные причины. Она надеялась сделать жизнь узника острова Святой Елены менее трудной, менее мучительной. Именно эта надежда направляла все ее поступки и наполняла ее сердце, особенно после того, как, став королевой, она решила, что имеет право наравне говорить с таким государственным деятелем, каким был господин де Ришелье»130.

В этих условиях нам легко себе представить глубину печали, которую должна была испытать Дезире вечером 11 июля…131

Убийство герцога Беррийского лишило семейство Бурбонов прямого наследника трона, поскольку ни Людовик XVIII, ни граф д’Артуа не могли позаботиться о продлении рода. И все взоры поэтому обратились на живот герцогини Беррийской, которую муж оставил «в ожидании счастливого события».

Легитимисты стали молить Бога о том, чтобы у нее родился мальчик, а орлеанистам, республиканцам и бонапартистам, естественно, хотелось, чтобы родилась дочь.

– Однако надо быть начеку, – говорили они, – поскольку нас могут обмануть и при рождении подменить ребенка. Надо потребовать, чтобы при родах присутствовали свидетели.

Король согласился удовлетворить их требование о выполнении этой формальности. 28 сентября, в два часа ночи, герцогиня, вопреки расчетам, внезапно родила на несколько дней раньше ожидаемого срока. Это привело к необычайной суматохе. Вначале вызвали доктора Дене, который прибыл во дворец одуревшим от сна, в сбившемся набок парике.

– Мальчик, – крикнула ему Мария-Каролина, – но только не предпринимайте ничего. Я хочу, чтобы сын был рядом со мной и чтобы все увидели, как он на меня похож. Оставьте его на простыне и пригласите поскорей свидетелей.

Наперсница герцогини мадам де Гонто втолкнула в комнату одного из слуг.

– Вот один!

Герцогиня отрицательно покачала головой.

– Лакей не может быть свидетелем, – сказала она, – поскольку он наш слуга. Поторопитесь! Пусть приведут других людей!

Фрейлины помчались вниз по лестницам и вскоре вернулись с неким кондитером по фамилии Лэне, несшим службу во дворце, одним младшим лейтенантом и сержантом из полка гренадеров. Эти трое, напуганные нескромной картиной, которую представляла собой молодая роженица и ее отпрыск, не смели перешагнуть через порог комнаты.

Но Мария-Каролина сказала им:

– Входите, господа, и приблизьтесь. Вы – свидетели того, что это принц и что еще не обрезана пуповина.

Покраснев до корней волос, они подчинились, бормоча что-то нечленораздельное.

– Теперь нужен официальный свидетель, – заявила герцогиня. – Пошлите за маршалом Сюше.

Старый полководец Наполеона прибыл в половине третьего ночи, преклонил колено и объявил, что ребенок рожден герцогиней Беррийской и что он – мужского пола.

И только после этого доктору Дене разрешили перерезать пуповину.

Рождение герцога Бордосского, которого назвали «ребенком, посланным чудом», наполнило радостью мадам дю Кайла и ее друзей.

Уверенная отныне в будущем династии, фаворитка принялась укреплять свое положение при короле. И не стала для этого брезговать самыми малопригодными средствами. Она стала поощрять нездоровую склонность Людовика XVIII к похабным историям и каждый день рассказывала ему кучу острых анекдотов, которыми толстяк-монарх просто наслаждался.

В мае 1821 года довольно похабная история, приключившаяся с мадам де С… супругой известного адвоката, дала ей возможность завоевать новую позицию в сердце монарха.

Вот эта история.

«Мадам де С…, – сообщает нам господин де Жюстин, – была одарена природой этакими любовными наклонностями, которые превращали ее в одного из тех альковных демонов, которых не могут удовлетворить даже самые сильные мужчины. Ее муж, сломленный непосильной задачей, всеми фибрами души молил бога о том, чтобы тот ниспослал ему соперника, который смог бы облегчить его жизнь. Но красотка была верной женой, и несчастный адвокат, вынужденный каждую ночь вести неравный бой, сох на глазах, засыпал над бумагами и терял клиентуру».

А весна 1821 года произвела на «дрожащие чувства» мадам де С… очень сильное действие.

Совершенно потеряв голову, она нередко в разгар дня прибегала в кабинет к мужу, выставляла за дверь его клиентов, запирала дверь на замок, ложилась на канапе и умоляла господина де С… «поласкать ее шерстку», как говорили в то время.

И этот добряк, за минуту до этого обсуждавший какой-нибудь процедурный вопрос, был вынужден переходить к статье, которую Наполеон предусмотрел в своем Гражданском кодексе. И делал это безропотно, поскольку очень любил жену. Но ему случалось во время исполнения супружеских обязанностей с беспокойством поглядывать на настенные часы.

Очень скоро бедному адвокату пришлось заняться поисками способа, позволившего бы ему избавиться от этой любовной тирании. Он однажды нашел это средство совершенно случайно, принимая у себя своих приятелей. Послушаем господина де Жюстина:

«Во время ужина господин де С… заметил, что гости похотливо поглядывают на его супругу. И он немедленно разработал в голове довольно сложный, но остроумный план, который должен был удовлетворить всех и восстановить его здоровье».

Вечером он увлек супругу в спальню и сказал ей, наклонив голову:

– Милый друг, ваша скромность до сегодняшнего дня не позволяла вам жаловаться, но я-то знаю, что вам не всегда удавалось найти в моем лице ту прекрасную силу, которая почти всегда позволяет фениксу возродиться из пепла. Как следствие этого, та любовь, которую вы питаете к этой прекрасной птице, не имея выхода, может задушить вас. Поверьте, что я страдаю от этого не меньше вашего. Поэтому, не говоря вам ничего, я давно принялся искать средство, которое позволило бы придать чувству, которое я к вам питаю, продолжительное материальное воплощение, столь вам необходимое. Сегодня вечером я такое средство нашел. Мой приятель-доктор только что подсказал мне лекарство, которое позволит распрямиться пружине, которую вы в себе сдерживаете и которая – увы! – так часто ломалась!

Придя от этих слов в большое возбуждение, мадам де С… быстро разделась и бросилась на кровать, а адвокат тем временем плотно закрыл ставни и задернул шторы.

После первого сеанса любви, когда молодая женщина, только войдя во вкус, потребовала продолжения, адвокат встал и тихо сказал:

– Пойду приму микстуру.

И вышел из комнаты в полной темноте. Спустя пару минут мадам де С… услышала, что он вернулся. Она на ощупь определила с радостью, что микстура произвела на мужа прекрасное действие и что феникс гордо воспрянул головой.

Состоялся второй сеанс любви. После чего партнер мадам де С… снова удалился из комнаты. Когда он спустя минуту вернулся, то был снова в прекрасной форме. И молодая женщина получила третью порцию наслаждений. Но это только разбудило ее чувственность. Не сомневаясь более в магическом действии снадобья, она потребовала, чтобы начался четвертый сеанс. Он превзошел все ее ожидания.

«За этот вечер, – сообщает нам господин де Жюстин, – у нее было одиннадцать развлечений, одно продолжительнее и сладостней другого».

Вконец измученная, стонущая, но удовлетворенная, мадам де С… заснула. На следующее утро, еще чувствуя боль, она поспешила в комнату мужа. Тот, свеженький как огурчик, брился. Она стала его благодарить.

– Вечером мы все повторим, – сказал ей адвокат спокойнейшим голосом.

И действительно, ночью мадам де С… получила свои одиннадцать порций наслаждения.

Последовавшие за этим ночи позволили ей испытать все то же наслаждение, и она, возможно, взмолилась бы о пощаде, если бы не случилось происшествие, которому суждено было прервать эти нечеловеческие любовные игры. Однажды вечером мадам де С… услышала, как ее партнер, забывшись, произнес какие-то нежные слова. Она пришла в ужас. Голос этот никак не походил на голос мужа. «Заподозрив неладное, – добавляет все тот же летописец, – она уклонилась от занятий любовью, выбежала в соседнюю комнату и с ужасом увидела там мужчин в ночных рубашках, сидевших на канапе и ждавших своей очереди. И тогда несчастная поняла, что никакого настоя не было и в помине, что муж ее был организатором этой дьявольской игры и что она каждую ночь получала почести одиннадцати разных мужчин»132.

Эта история, несомненно, очень повеселила Людовика XVIII, и он не знал, как отблагодарить мадам дю Кайла за то, что она ему ее рассказала. Именно тогда ему пришла в голову мысль подарить ей замок Сент-Уэн, стоимость которого исчисляется в восемьсот миллионов старых французских франков.

Следует признать, что за эту красивую сплетню он наградил фаворитку воистину по-королевски…

Когда Людовик XVIII объявил Зоэ о своем намерении подарить ей замок Сент-Уэн, фаворитка, верная своей роли, сначала попробовала было отказаться.

Король был очень разочарован.

– Вы доставите мне большую радость, если примете этот подарок, дитя мое, – сказал он. – С этим замком связано одно из самых дорогих мне воспоминаний. Именно там 2 мая 1814 года я составил Декларацию моей Хартии… И потом, Сент-Уэн расположен довольно близко от Сен-Дени, где находится усыпальница французских королей. И вы сможете таким образом почаще навещать меня, когда я поселюсь там навечно…

Мадам дю Кайла, обожавшая жизнь, разрыдалась от этих слов. Король последовал ее примеру, и они проплакали несколько минут.

Когда слезы их высохли, Людовик XVIII снова робко напомнил о своей просьбе принять подарок. И тогда фаворитка с лицемерным выражением на лице сказала:

– Сир, ваша воля – закон для всех ваших подданных, и я должна подчиниться ей, как и все. И даже более, чем другие… Однако мне было бы приятнее, если бы вы отказались от вашего плана. И я нижайше прошу Ваше Величество никогда больше об этом разговора не заводить…

После ее ухода озадаченный король стал думать, почему же это мадам дю Кайла не пожелала принять в подарок Сент-Уэн. Проанализировав несколько вариантов, он в конце концов решил становиться на мысли, что фаворитка отказалась от замка только потому, что раньше он принадлежал мадам де Помпадур и что врожденная деликатность не позволяла ей наследовать женщине столь легких нравов.

Людовик XVIII не любил полумер. И решил снести старое здание, а на его месте построить новый замок, который будет спланирован, возведен и оборудован для Зоэ.

Вскоре начались работы. Но, опасаясь упреков фаворитки, монарх ни словом не обмолвился об этом с фавориткой. А та, в течение трех месяцев, хотя правительственные газеты и весь город только и говорили о разрушении замка Сент-Уэн, делала вид, что ничего об этом не знает.

8 июля она дала согласие сопровождать Людовика XVIII, который собирался заложить первый камень будущего замка. Их встретил архитектор господин Итторф, прочитавший в присутствии озадаченных придворных текст, написанный самим королем:

«Его Величество Людовик XVIII, вернувшись в свои владения, торжественно объявил о подписании им 2 мая 1814 года о скорой публикации Хартии, которую он намерен был дать своим подданным. Спустя несколько лет после этого Сент-Уэн был разрушен, и король, уверенный в том, что дружба увековечит воспоминания о его заботе о своем народе, пожелал, чтобы эти, ставшие знаменитыми, развалины не были забыты грядущими поколениями. Этот камень, с которого по его указанию начнется возведение нового здания, был заложен собственноручно королем, а надпись на нем достойна принца. Уложенная в свинцовый ящик, она была заложена в основание здания в присутствии мадам Зоэ-Виктории Талон, графини дю Кайла. Благодаря своим качествам, уму и возвышенности чувств она стала подругой короля, который полагает, что своими печалями, своей неясностью и любовью к детям она, сразу же после их знакомства, поняла все горести короля и разделила их с ним».

Этому тарабарскому тексту очень живо аплодировал весь двор. После чего пергамент был уложен в свинцовый ящичек, вделанный в камень, и Людовик XVIII, покраснев, как школьник, совершил несколько ритуальных движений мастерком. С той поры все королевство узнало о том, что Зоэ была официальной фавориткой страдавшего подагрой монарха…

Почувствовав уверенность, мадам дю Кайла смогла пообещать ультра, что их политика одержит верх. Она начала с того, что потребовала отставки герцога де Ришелье, которого граф д’Артуа считал слишком умеренным.

Людовик XVIII не очень хотел отстранять от власти человека, от которого видел только хорошее. Но Зоэ настояла на своем, и монарх дал слово, что известие об отставке герцога дойдет до нее раньше, чем она ляжет спать. В полночь ей сообщил об этом один из королевских секретарей…

На следующий день Людовик XVIII, чувствуя себя все-таки немного неловко оттого, что прогнал хорошего, честно ему служившего человека, сообщил одному из доверенных лиц о своем непонятном решении так:

– Теперь, по крайней мере, у меня не будет семейных сцен…