Чтение онлайн

В июле 1819 года мадам де Монтолон заболела и была вынуждена уехать с острова Св. Елены во Францию. Расставание с ней далось Наполеону очень тяжело. Но он вскоре принялся искать ей замену, и его взор с настойчивостью остановился на мадам Бертран.

Высокая Фанни116, так сильно страдавшая оттого, что предпочтение было отдано не ей, а мадам де Монтолон, решила отомстить за себя и категорически отказалась уступить желаниям владыки.

Наполеон пришел от этого в ярость и дал задание Антоммарки, врачу, которого ему прислали из Европы, уложить мадам Бертран в свою постель.

Послушаем, что по этому поводу написал главный маршал Бертран в своих «Дневниках»:

«Наполеон как-то сказал Антоммарки, что главный маршал якобы превратил свою жену в проститутку и что, если эта дурочка его не желала, ее следовало бы принудить к этому. Он хотел, чтобы Антоммарки стал его Меркурием и чтобы тот склонил мадам Бертран к сожительству с императором. “Но как я могу это сделать? Что обо мне станет думать главный маршал?”

Прибывший на остров доктор был полон уважения и почтения к главному маршалу и его супруге. На следующий же день ему сказали, что главный маршал – болван, что императору он не нужен, что супруга его действительно довольно красива и любезна, но что это падшая женщина, переспавшая со всеми английскими офицерами, которые проходили мимо ее дома, и отправлявшаяся для этого в канавы, что она была последней из женщин.

Антоммарки был поражен всем, что услышал. У него должно было сложиться очень невысокое мнение о моральном облике императора»117.

Антоммарки, не будучи столь сострадательным, как Констан, отказался помогать императору в этом деле. Разъяренный император обвинил его в том, что он является любовником Фанни, и главный маршал Бертран с поразительной наивностью сообщает нам, как пленник выразился по поводу его жены:

«Антоммарки пришел в половине восьмого к императору, который сильно на него рассердился.

– Он должен быть у меня в семь утра: он все свое время проводит у мадам Бертран.

Император вызвал к себе главного маршала. Тот прибыл без четверти восемь. Император повторил то, что сказал врачу. И добавил, что доктор только и занят что своими шлюхами.

– Что ж, пусть он проводит все свое время со шлюхами. Пусть он их… спереди, сзади, в рот, в уши. Но избавьте меня от этого человека: он глуп, невежественен, фатоват, бесчестен. Я хочу, чтобы вы вызвали Арнотта, который будет лечить меня впредь. Поговорите с Монтолоном. Я не желаю больше видеть Антоммарки».

Когда мадам Бертран были переданы эти слова, она несколько месяцев отказывалась даже видеться с Наполеоном.

Весной 1821 года недуг, от которого страдал император со времени своего прибытия на остров Святой Елены, – таинственная болезнь, по поводу которой историки по сей день продолжают споры, – резко обострился. Потрясенные и бессильные французы видели, как их повелитель с перекошенным от боли лицом перебирается из кресла в кресло. Временами конечности его становились ледяными и он терял сознание. 17 марта, когда он собирался сесть в карету, по телу его пробежала судорога. Его перенесли в комнату и уложили на кровать. Встать с нее ему было не суждено.

В конце апреля, зная о том, что он ужасно страдает и что кончина его близка, мадам Бертран попросила разрешения увидеться с ним. Наполеон был этим очень тронут, но принять ее отказался. Обида его была очень сильна. Он так объяснил это Монтолону:

– Я давно ее не видел. И боюсь, что встреча меня взволнует. Я сердит на нее за то, что она отказалась стать моей любовницей. И хочу преподать ей урок.

Если бы вы были ее любовником, я стал бы относиться к вам, как к корсару, вместо того чтобы осыпать вас подарками, как я это делал. Но об этом я даже и не думал.

Что же касается Антоммарки, то я никогда не прощу ему то, что он лечил женщину, которая отказалась стать моей любовницей, и даже поддерживал ее в этом нежелании.

Он на секунду задумался и добавил:

– Бедная Фанни… Я все же увижусь с ней или когда поправлюсь, или когда умру.

А жить Наполеону оставалось всего-то восемь дней…

26 апреля Наполеон сидел на краю кровати, положив левую руку под ягодицу, выставив напоказ пах. Положение это было несколько бесстыдным, но объяснялось состоянием пленника. Он только что закончил писать завещание и чувствовал себя опустошенным. Пососав апельсин, он вызвал Антоммарки и сказал ему:

– Я желаю также, чтобы вы взяли мое сердце, поместили его в винный уксус и отвезли его в Парму моей дорогой Марии-Луизе. Вы скажете ей, что я ее нежно любил и не прекращал ни на секунду ее любить; вы расскажете ей обо всем, что здесь видели, обо всем, что имеет отношение к моему состоянию и к моей смерти.

Немного времени спустя он сказал генералу Бертрану:

– Мне бы так хотелось, чтобы Мария-Луиза не выходила больше замуж… Увы! Я знаю, что ее выдадут за какого-нибудь кузена из молодых эрцгерцогов… Пусть она проследит за воспитанием сына и за его безопасностью…

Он слабо улыбнулся, словно бы отвечая на критику, которую каждый вынашивает в душе, и добавил:

– Будьте уверены, что если императрица не предпринимает никаких шагов к тому, чтобы облегчить наши страдания, это означает, что она окружена шпионами, которые не дают ей возможности знать, как я вынужден страдать, поскольку Мария-Луиза – сама добродетель…

Бедняга не знал конечно же того, что в то самое время, когда он старался найти оправдания молчанию и поведению жены, та была беременна уже во второй раз благодаря услужливости господина фон Нойперга…

В течение последовавших за этим дней Наполеон, с трудом принимавший пищу, продолжал слабеть. Его сотрясала икота, мучила тошнота, он уже не имел сил сесть на кровати. Вскоре он почти совсем оглох и начал говорить очень громко. Это придавало малейшему его откровению характер целой речи. И можно себе представить смущение его окружения, когда после того, как Маршан сообщил ему, что доктор О’Мира намеревается писать дневник, он ответил почти крича:

– Если он укажет там и размеры моего…, это будет очень интересно!

Мадам Бертран, предчувствуя его скорую кончину, неоднократно просила дать ей возможность увидеться с ним.

Усталым жестом указав на следы рвоты, покрывавшие простыни, Наполеон только отвечал:

– Сейчас не время для этого!

Наконец, 1 мая, он дал согласие на то, чтобы она вошла к нему в комнату. Когда к постели его приблизилась женщина, любовником которой он уже никогда не сможет стать, в глазах Наполеона загорелся странный огонь.

Вот как описывает эту сцену Маршан:

«1 мая, в одиннадцать часов, графиню Бертран провели к постели императора. Указав ей на кресло и распросив ее о делах и здоровье, он сказал:

– Итак, мадам, вы тоже были нездоровы. А теперь вы выздоровели. Но ваша болезнь была хорошо известна врачам, а про мою болезнь никто ничего не знает, и я умираю. Как себя чувствуют ваши детишки? Вам надо было привести ко мне Гортензию.

– Сир, – ответила графиня, – с ними все в порядке. Вы, Ваше Величество, так избаловали их, что они испытывают большое огорчение оттого, что не имеют возможности видеться с вами. И каждый день они приходят со мной сюда для того, чтобы справиться о состоянии здоровья Вашего Величества.

– Знаю. Маршан мне все рассказал. Спасибо!

Император поговорил с ней еще несколько минут и велел зайти к нему вечером. Графиня ушла, чтобы не утомлять императора, и, только выйдя из комнаты, показала, до чего она была взволнована: глаза ее наполнились слезами. Я проводил ее до сада, и там она, рыдая, сказала мне:

– Как сильно изменился император с того времени, когда я виделась с ним в последний раз. Его вытянувшееся похудевшее лицо, его бородка произвели на меня очень тягостное впечатление. Император был очень жесток по отношению ко мне, когда отказывался меня принять. Я очень рада, что он снова наградил меня своей дружбой, но я была бы еще более счастлива, если бы он разрешил мне ухаживать за ним»118.

Все последующие дни мадам Бертран провела у изголовья Наполеона. Эти два человека, которые могли бы быть любовниками – каждый из них очень на это надеялся, – сблизились в самый последний момент, проникшись друг к другу неописуемой нежностью. 4 мая после приступа дурноты умирающий увидел перед собой склонившуюся над ним заплаканную Фанни. Сначала он ее вроде бы не узнал, но потом слабо улыбнулся и прошептал:

– Мадам Бертран… Ох!..

После чего он вступил на тропу смерти.

Генерал Бертран записал агонию Наполеона поминутно. Вот выдержка из этого необычного документа:

«5 мая. С полуночи до часа ночи продолжалась икота, постоянно усиливаясь.

С часу до трех ночи он стал чаще пить. Вначале он поднял руку, а затем отвернул в сторону голову, чтобы больше не пить.

В три часа ночи: сильная икота. Стон, долетевший, казалось, издалека.

С трех до половины пятого утра: несильная и редкая икота, приглушенные стоны, потом оханье. Он зевнул. На лице сильные страдания. Произнес несколько слов, которые не удалось разобрать. Понятно было лишь: “кто отступает”, и четко: “во главе армии”.

С половины пятого до пяти утра: большая слабость, стоны. Доктор чуть приподнял его на подушке. Наполеон открыл глаза. Он казался еще более слабым, чем раньше. Это был уже настоящий труп. Его жилет был покрыт красноватой слюной, сплевывать которую у него уже не было сил.

Раздвинули шторы, открыли окна в бильярдной.

Всю ночь больше слышались стоны, чем икота. Стоны были протяжными, иногда достаточно громкими для того, чтобы разбудить всех, кто дремал в комнате: генерал Монтолон, главный маршал, Виньяли, Али.

С пяти до шести утра: дыхание стало более свободным, что все приписали более удобному положению тела.

В шесть часов утра доктор (Антоммарки) постучал пальцем по животу Наполеона. Раздался звук, похожий на звук барабана: живот был вспучен и, казалось, уже лишен жизни.

Доктор предупредил нас, что наступают последние минуты жизни императора. Позвали главного маршала и мадам Бертран.

С шести до четверти седьмого: икота, жалобные стоны. С четверти седьмого до половины седьмого: успокоение, незатрудненное дыхание. В течение этого получаса голова его слегка повернута влево, глаза открыты и неподвижно уставлены на жилет графа Бертрана, но скорее вследствие положения головы, нежели из интереса.

Наполеон, казалось, ничего не видел. Глаза его подернула пелена.

В половине седьмого он положил голову прямо, уставившись в ножку кровати. Глаза были открыты, неподвижны и подернуты пеленой.

До восьми часов продолжался спокойный сон, прерываемый с интервалами в четверть часа редкими стонами.

В восемь часов раздались несколько стонов или, скорее, глухих звуков, которые, казалось, зарождались в животе и, проходя через глотку, превращались в свист. Они, казалось, походили на звуки какого-то музыкального инструмента, нежели на стоны. Из уголка левого глаза, что ближе к уху, скатилась слезинка. Бертран ее вытер.

Арнотт удивился тому, что Наполеон так долго оставался жив.

С десяти до половины одиннадцатого все в основном было спокойно. Слабое дыхание. Полная неподвижность тела. Только редкие движения зрачков. С интервалом в полчаса раздавались тяжелые вздохи или звуки. Вторая слезинка на том же самом месте. Правая рука лежала на одеяле, левая была засунута под ягодицу.

В семь часов в комнате находилось шестнадцать человек, двенадцать из которых – французы: госпожа Бертран с двумя женщинами, Али, Новерраз, Наполеон. В половине восьмого ему стало хуже. С одиннадцати до двенадцати Арнотт поставил на ступни два горчичника, а Антоммарки – два пластыря: один на грудь, а другой – на лодыжку. Наполеон издал несколько стонов. Доктор (Антоммарки) несколько раз щупал на шее пульс.

В половине третьего доктор Арнотт положил на желудок бутылку с горячей водой.

В пять часов сорок пять минут Наполеон испустил последний вздох119.

Но перед тем как умереть, он прошептал имя единственной женщины, которая его любила:

– Жозефина…»

На следующий день, утром, врачи произвели вскрытие120. Сердце Наполеона поместили в стеклянный сосуд, чтобы в дальнейшем отправить его Марии-Луизе121. После чего врачи отправились перекусить. Согласно легенде, по возвращении они не нашли сердца императора – его сожрала крыса. Очень этим обеспокоенные, они якобы быстро заменили этот благородный орган на сердце «тихого блеющего животного»…

А еще через день Наполеона похоронили в долине Гераней. До того момента, когда тело его будет переправлено в Париж и перезахоронено во Доме инвалидов. Возможно, с сердцем барана в груди…

19 июля 1821 года, часов в десять утра, Мария-Луиза, закрывшись в своей комнате, гляделась в зеркало с растерянным выражением лица. Ночью ее всю искусали комары, и теперь лицо ее походило на огромную клубнику.

Она поставила на лицо компрессы и решила, что весь день просидит в комнате. В одиннадцать часов она от безделья велела принести «Газетт дю Пьемонт» и ознакомилась с напечатанными там новостями. Одна из этих новостей заставила ее побледнеть. Внизу одной из полос было помещено набранное мелким шрифтом сообщение о кончине генерала Бонапарта.

Укусы комаров и смерть мужа – для одного дня это было слишком!

Бедная Мария-Луиза захотела поделиться с кем-нибудь своими горестями. И она написала своей подруге мадам де Гренвиль одно из самых необычных частных писем:

«В настоящее время я нахожусь в большой растерянности: “Газеттдю Пьемонт” с такой уверенностью объявила о смерти императора Наполеона, что у меня нет никаких оснований сомневаться в этом. Признаюсь, что я была чрезвычайно огорчена. И хотя у меня никогда не было к нему никакого особо теплого чувства, я не могу забыть того, что он является отцом моего сына и что он совсем не плохо относился ко мне, как все считают, а, наоборот, проявлял ко мне всяческое уважение, а это – единственное, чего можно желать в браке, заключенном по политическим расчетам. Поэтому я была очень расстроена, хотя вроде бы мне следовало бы почувствовать облегчение оттого, что он закончил свою несчастную жизнь по-христиански. И все же я пожелала бы ему еще долгих лет счастливой жизни – лишь бы она протекала вдали от меня».

Написав эти строки, Мария-Луиза вдруг подумала о том, что траур, который ей придется носить, будет очень кстати, ибо он поможет ей скрыть распухшее лицо. И она со спокойным цинизмом призналась подруге:

«Здесь очень много комаров. Они меня так искусали, что я стала похожа на чучело, и я рада тому, что могу не показываться на людях…»

Поскольку Мария-Луиза была оптимисткой и всегда находила хорошую сторону всех событий…

На следующий день герцогиня Пармская получила официальное извещение о смерти Наполеона в письме барона Венсана, посла Австрии в Париже. Она сразу же решила, что герцогский двор будет носить траур в течение трех месяцев, и начала вместе с Нойпергом писать некролог для публикации в прессе. С первых же строк перед ними встала проблема: как называть усопшего? Наполеоном? Это значило бы признать то, что он был монархом. Бонапартом? Это напомнило бы о революционных армиях. Императором? Об этом не могло быть и речи. Это значило бы согласиться с тем, что он им был. Как же в таком случае?

Решение нашел Нойперг. С особым удовольствием он написал: «Вследствие кончины Светлейшего супруга нашей августейшей монархини…»

«Светлейший супруг» – это означало «принц-консорт»…

Тот, кто заставлял дрожать королей, должен был от этого перевернуться в гробу.