Чтение онлайн

Скромность, уважение к невесте, трепетно-нежное отношение к ней встречаю в каждой песне. «Бахчисарай» (свадебная):

Бахчисарай – город-сад.

В нем – вино и виноград.

А позволят старики,

Эй, яр, эй гюзель!

Счастью нет теперь преград,

Эй, яр, эй гюзель!

Две гвоздички – две зари.

Ты одну мне подари.

Если мама разрешит, невеста моя,

Будь со мною до зари, невеста моя!

Образ гвоздики очень популярен в песнях крымчаков. Гвоздика – карамфиль – символ любви, красоты, дружбы, доверия. Гвоздику дарят любимой.

Невеста после свадьбы шьет маленькие конвертики – 2x1,5 сантиметра из «золотой» бумаги, кладет туда несколько зерен гвоздики и дарит друзьям в знак уважения.

А вот одна-единственная песня, где женщина корит мужа-бездельника, мужа-пьяницу. В нашем народе это был из ряда вон выходящий случай – соплеменники мои отличались благонравием, скромностью, трудолюбием.

«Эрим»:

Шило, дратву, верстак – все пропил ты, Эрим.

А хозяин нас – за дверь.

Всем трактирам надоел ты, Эрим,

Что же делать нам теперь?

……………………………………

Все цветы, что в моем сердце, Эрим,

Поистоптаны тобой.

Как назвать тебя любимым, Эрим?

Легче в петлю головой! —

вот такая горестная песня.

А это о жене-капризнице – «Моя Зейнаб»:

Для моей Зейнаб – золотой оймах [3] .

А моя Зейнаб только «ох!» да «ах!».

Для моей Зейнаб – из золота маша [4] .

А моя Зейнаб в доме, как паша.

Для моей Зейнаб из золота колечко,

А у моей Зейнаб недоброе сердечко.

Разве можно в одной небольшой статье раскрыть душу целого народа? За пределами этого рассказа остались многие неповторимые крымчакские песни, веселые свадебные частушки, возникающие прямо в разгар гулянья. В притчах, сказках, пословицах, поговорках – маленьких, не умирающих веками шедеврах, также запечатлены быт, нравы, характер крымчаков.

История появления крымчаков на Крымском полуострове, особенности их быта и культуры почти никем не изучены и представляют, думается мне, немалый интерес для историков, археологов, этнографов, лингвистов, литературоведов, музыковедов.

Свое название народность получила с тех пор, как полуостров стал называться Крымом – то есть примерно в XIII веке. Язык у крымчаков был крымчакский, корень его кипчакско-половецкий. За время пятисотлетнего пребывания на полуострове татар, естественно, в крымчакский язык влилась масса татарских слов.

В основном, крымчаки были мастеровыми людьми – лудильщиками, башмачниками, жестянщиками, камнерезами… Они хорошо понимали свое бесправное положение в царской России, так как испытывали двойной гнет. В их пословицах звучит протест против бесправия: «Народ плюнет – будет озеро!», «То, что народилось, – не задушить!»

До революции крымчаки оставались совершенно безграмотными. Путей к знаниям у них не было никаких. Отец мой, Илья-Шомель Гурджи, будучи призванным на действительную службу в 1908 году, мог сказать по-русски лишь два слова: «Дворченко знаешь!» Он даже не представлял, что надо говорить «знает». Дворченко был русским солдатом, соседом по казарме, который понимал крымчакский и как-то мог объяснить отцу, что от него требует придирчивый взводный. Мама моя. Вера (Берха) Петровна Гурджи, научилась говорить по-русски будучи взрослой девушкой. Трудились мои родители «в людях» с восьми-девятилетнего возраста.

Мы, их дети, стали учителями всех специальностей. Среди внуков есть инженеры-механики, инженеры-электрики, учитель музыки и концертмейстер…

Невообразимая бедность в дореволюционной России, жизнь впроголодь не задушили в моем народе любви к прекрасному. Свято хранят крымчаки свои песни, пословицы, притчи, а также предметы быта, одежду – свою древнюю культуру, «Видеть прекрасное глазам полезно», – гласит наша пословица. Даже в бедной мазанке на полках, как украшение, сияла луженая посуда. Простенькие постолы, папучи, женщины украшали яркой, нарядной вышивкой. Кушак невесты (а был у нас такой обряд – одевание этого кушака в день свадьбы под прощальную песню, в которой невеста просит родителей простить ее за все хлопоты, которые она причинила отцу и матери), высокая шапочка с тремя рядами монеток, отвороты на рукавах кафтана – все расшито золотой нитью, тесьмой, бисером, стеклярусом.

Людей разных поколений и в семье, и вне ее связывали трудолюбие и преданность. По обычаям крымчаков мужчина никогда не обидит женщину. Очень сильна у нас привязанность к семейному очагу. Больше всего в семье ценится верность. Мужчины – тихого и доброго нрава. Младшие дети с уважением называют старшую сестру «апай» (тетя), старшего брата «акай» (дядя).

Хоть и тяжело жили до революции крымчаки, а всегда оставались остряками и насмешниками. Они любят поговорку: «Нет еды – пусть же будет улыбка!» Только от мамы и отца я записала двести пословиц, которые были у них постоянно в ходу (многие живут и теперь в наших семьях). В них нравственное кредо народа… «Догур юру – корхма! Догур соле – утанма!», – любил повторять отец («Прямо иди – не бойся! Правду говори – не стесняйся!»). Слово «догур» у нас имеет сразу два значения – «прямо» и «правда».

«Бахсан – баг олур, бахмасан – даг алур» («Будешь ухаживать – сад вырастет, не будешь – дремучий лес»). «Если бы от одного смотрения можно было стать мастером – все собаки были бы мясниками». Отношение к таким понятиям, как «народ» и «закон», «богатство» и «бедность», «знание» и «невежество», тоже запечатлено в наших пословицах.

В 1987 году печать рассказала о потрясающей сердце трагедии: уничтожении немцами в годы войны в Крыму десятков тысяч людей. Убиты и сброшены в противотанковый ров на 10-м километре Феодосийского шоссе и в других местах Крыма 80 % крымчаков! А. Вознесенский написал об этом поэму «Ров». О трагической судьбе крымчакской семьи Гурджи рассказал в статье «Поле Памяти» Э. Поляновский («Известия» от 9 января 1987 года). Всё это мне особенно больно ранит душу не только потому, что я по национальности крымчачка, а еще и потому, что девичья моя фамилия – Гурджи. В страшном рву на 10-м километре Феодосийского шоссе, где расстреляли фашисты двенадцать тысяч человек, лежат все родные и близкие моих родителей – те, кто не смог эвакуироваться с Крымского полуострова, Поляновский взволнованно пишет о том, что у каждого погибшего, даже самого маленького, было имя. Надо восстановить имена погибших, призывает он, собрать фотографии, документы, создать Музей памяти. «Когда на корню истребляется семья, – говорит литератор, – обрывается род, навсегда и бесследно. Что может быть трагичнее?»

Справедливые слова, но я должна добавить к ним: «А когда умирает почти полностью целый народ, пусть крошечный, малоизвестный, это трагедия вдвойне». С моим маленьким народом произошло именно такое. Было крымчаков до войны пять тысяч, осталось после войны полторы! Быт, нравы, богатое устное народное творчество умирает вместе с теми немногими, что остались в живых. Ушедшие на фронт крымчаки лишь после победы узнали, вернувшись на родное пепелище, о страшной участи своих семей, расстрелянных в противотанковом рву…

Можно не слушать народных сказаний,

Не верить газетным столбцам.

Но я это видел. Своими глазами.

Понимаете? Видел сам.

Вот тут – дорога. А там вон – взгорье.

Меж ними

вот этак —

ров.

Из этого рва подымается горе.

Горе без берегов…