Народные стихи и песни, Якушкин Павел Иванович

Народные стихи и песни

Якушкин Павел Иванович

Шрифт:

Стихъ о Пятниц

Во славномъ город въ Ерусалим На той гор на Вертеп, Стояла святая пустыня, Въ этой пустын жилъ святой пустынникъ Василій И молился онъ Господу Богу, Жёстко онъ молился со слезами Умолилъ онъ себ царство небесное. Во сн ему Пятница явилась, Крестомъ его оградила, Свчею его освтила Словесно ему говорила: «Стань же ты, стань, рабъ Божій пробудися, Поди же на святую на Россію, Разсказывай людямъ православнымъ, Чтобы другъ друга люди возлюбили, Братъ братомъ называли, Отцей матерей почитали, . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Ай, вы мужи и жены честныя! Середы, да Пятницы почтите, Въ воскресные дни Богу молитесь, Дтей своихъ не проклинайте, Жидами не называйте: Жиды у Христа проклятые, Жиды Христа проклинали, Святую одежду Его раздирали, Копьемъ святое тло протыкали, Святую Христову кровь проливали, На крестъ Христа распинали, Гвоздями руки, ноги приковали, Обручи желзные набивали, Во землю его зарывали. Изъ мертвыхъ Христосъ воскресе, Изъ гроба Христосъ да возставши — Весь міръ православный взрадовался: Слава Теб Христе Боже да на небеси!»

ПСНИ ИСТОРИЧЕСКІЯ И СОЛДАТСКІЯ

Псня о Марь Юрьевн

Жилъ-былъ князь Романъ Митріёвичъ. Съ женкой спалъ и ей прищавилось ночью, Что у ней перстень спалъ съ правой руки, Съ правова перстечка, съ мезёночка, И разсылался на мелкія зёрночка; Она вс собрала, одного не могла отыскать. Даемъ мы знать по всмъ землямъ, до всмъ ордамъ, Чтобы твой сонъ разсудили. Чтобы твой совъ разсказали: «Я свой сонъ сама разсужу: Прибгутъ ко мн изъ-за моря Три червленыехъ, три корабля, Увезутъ меня, Марью, за сине море За сине-море, за соленое, Къ тому Мануилу сынъ Ягайлову». Онъ не слушалъ тхъ рчей, Онъ ушелъ скорй въ тихи мелки заводи Стрлять гусей, блыхъ лебедей, Маленькихъ пернатыхъ, срыхъ уточекъ. Она сла къ окошечку косивчиту (косящату?) И глядитъ: бжатъ изъ-за синя Изъ-за моря, изъ-за синя Три чорныихъ, три корабля, Приворачиваютъ къ нимъ въ гавань корабельную И видитъ Марья — увезутъ меня За сини моря, за соленыя: Она запирала окошечко ковшивчето, Пошла по палат блокаменной, Изъ блыхъ палатъ на новы сни, Съ новыхъ сней на красно крыльцо, Съ краснаго крылечка на дубовый мостъ, Съ дубоваго моста на тропиночку. По тропиночк Марья въ чисто поле, И засла подъ яблонь кудреватую, И прибгали три кораблика, три черныихъ Прямо въ гавань корабельную, Подбирали парусы полотняны, И метали якори булатные, И выпущали шеенки [11] шелковыя, И спущаяя на воду шлюпку легкую, И садились въ шлюпочку, пріхали Прямо въ гавань корабельную. И шли въ палаты блокаменны И искали Марью — не могутъ найти! Одинъ былъ воръ, поваренный дтинушка, Не искомъ ищеть — слдочки выправливаетъ, Выправливаетъ, да вырзываетъ, По тропиночк Марьи слдочки выправливаетъ, Дтинушка повареный вырзываетъ И нашелъ ее подъ яблонью кудреватою. «- Ты ли есть Марья Юрьевна?» «Я не Марья Юрьевна, Я Марьева служаночка». «Скажи, ты ли есть Марья Юрьевна?» «Я есть Марья Юрьевна, лебядь блая». Онъ и бралъ ее за ручки блыя, И за т ли перстни злаченыя И увозилъ на червленомъ на корабл За сине-море, за солевое. И пришелъ дтинушка поваренный Къ Мануилу сыну Ягайлову; Онъ встрчаетъ его съ честью, съ радостью, Онъ бралъ Марью за руки за блыя, За т ли перстни злаченыя, Онъ хочетъ цаловать ее въ сахарны уста. Говоритъ ему Марья Юрьевна: «У насъ до трехъ годовъ не цалуются, не обнимаются». И ушелъ Мануйло Ягайловичъ на тихи-мелки заводи Стрлять гусей, блыхъ лебедей, Маленькихъ пернатыхъ срыхъ уточекъ; Поидучя матери наказывалъ: «Дай ей нянюшекъ, служаночекъ, Ежели она закручинятся». Она сидла у окошечка косивчата, Глядла въ околенку стекольчату. Вотъ мать его идетъ спрашиваетъ: «Чего ты сидишь у окошечка у кошивчата, Чего плачешь, уливаешься?» «Сегодня у меня, на Руси, великъ праздникъ, Великъ праздникъ — Свтло Христово Воскресеніе; Гуляютъ жены христіанскія, Купеческія, министерскія, крестьянскія, И послднія жены солдатскія, И голи кабацкія; А я сижу у окошечка, Проливаю свои слезы горючія», Мать дала ей няничекъ, служаночекъ въ сады гулять И дала напитковъ всякихъ разныехъ, И дала козла любимова Моналинова; Она напоила нянекъ до пьяна, Что няньки лежатъ сами безъ себя. Вотъ она взяла козла зарзала, Пришла Марья на гору высокую, Скидывала свое платье цвтное, Надвала на лсиночку И пошла съ горы, Ей на встрчу быстра рка. И быстра рка идетъ, Что громъ гремитъ, И взмолилась Марья быстрой рк: «Ой же ты, мать, Дарья-рка! Сдлайся по женскимъ перебродищамъ, Станьте переходы узкіе, переброды мелкіе, Пропустите меня Марью Юрьевну!» И рка Марью послушалась: Сдлалась по женскимъ перебродищамъ; Перебрела она черезъ быстру рку, Пошла она впередъ попадать И пришла ей больше того рка. Она видитъ, что перейти нельзя; Смотритъ, плаваетъ на другой сторон колода блодубова, И взмолится Марья той колод блодубовой: «Ой же ты, колода блодубова! Перевези меня черезъ быстру рку, А выйду на Святую Русь, Выржу тебя на мелки кресты, На чудны образы И вызолочу червоннымъ краснымъ золотомъ». И колода ее послушалась: Перевезла ее черезъ быстру рку. И пришла Марья Юрьевна Къ Роману Митріёвичу, Сама взговоритъ таковы рчи: «Ой еси, ты Романъ, князь Митріевичъ! Вывеземъ мы колоду блодубову На святую Русь, Выржемъ на мелки кресты Я на чудны образы, И вызолотимъ червоннымъ краснымъ золотомъ». И вывезли ту колоду блодубову На святую Русь И вырзали на мелки кресты, И на чудны образы, И вызолотили червоннымъ краснымъ золотомъ И разослали по церквамъ. Архангельская губ. зап. С. В. Максимовъ.

Ширинки, лсенки.

Романъ князь Митріёвичъ младъ, Позжалъ онъ въ чисто поле Сбирать дани за т годы, за старые; И унимаетъ его княгиня Марья Юрьевна: «Душенька, Романъ князь, сударь Митревичъ! Ни удь ты въ далеко чисто поле Сбирать т дани, сударь, пошлины: Какъ ночесь мн, Марь Юрьевн, Мало спалось, много видлось, Много видлось, во сн грезилось: Будто спалъ у меня, у Марьюшки, злаченъ перстень Съ меньшова перста, съ мизеночка, И разсыпался на мелкія зёрнотка, на мушенки. Тутъ изъ далеча, далеча, изъ чиста поля Прилетло стадо черныхъ вороновъ, Расклевали, мой, Марьюшкявъ, злаченъ перстень Кто бы могъ мой сонъ теперь розсудить?» Говоритъ князь Романъ, сударь Митріевичъ: «Ты не плачь, княгиня Марья Юрьевна, Юрьевна, ты лебедь блая! Я какъ съзжу въ далеко чисто поле, Такъ съищу тамъ много знахарей, Что могутъ теб разсудить твой сонъ». Говоритъ княгиня, Марья Юрьевна: «Ты, душенька, Романъ князь, сударь Митревичъ, Не надо мн твоихъ много знахорей, Я могу этотъ сонъ сама весь розсудить! Какъ ты удешь въ далече чисто поле, Такъ изъ той земли, изъ бусурманскія, Надутъ многи погани татарове На трехъ червленихъ новыхъ корабляхъ; Увезутъ меня княгиню Марью Юрьевну». Ничего князь Романъ не побаровалъ (sic) И узжалъ въ далече чисто поле. Въ ту пору, въ то время Прізжали погани татарове На трехъ червленыхъ новыхъ корабляхъ. Тутъ княгиня въ побгъ пошла: Выходила изъ высока нова терема На новыя сни, Съ новыхъ сней на широкій дворъ, Съ широка двора въ зеленый садъ, Тамъ приздынула яблонь кудреватую. И садилась подъ яблонь кудреватую. А т поганы татарове Вызжали на крутой красенъ бережокъ, Приходили въ высокъ теремъ: Туто ходитъ Марьяна протомойница; Они туто взяли плеточки шелковыя, Стали туто бить Марьину протомойницу: «Ты скажи намъ, скажи, не утай-скажи, Ты ли есть княгиня Марья Юрьевна?» И говорила имъ Марьяна протомойница: «Я есть не княгиня Марья Юрьевна, Я есть Марьяна протомойница». Они стали туто бить Марьяну клюшницу: «Ты скажи намъ, скажи, не утай-скажи, Ты ли есть княгиня Марья Юрьевна?» И говорила имъ Марьина клюшвица; «Я есть не княгиня Марья Юрьевна. Я есть Марьина клюшница». И стали они Марью отыскивать: Выходили они изъ высока нова терема На новы сни. Со новыхъ сней на широкій дворъ, Съ широка двора во зеленый садъ, Приздынули тутъ яблонь кудреватую И нашли княгиню Марью Юрьевну, Стали Марьюшку допрашивать: «Скажи: ты ли есть княгиня Марья Юрьевна?» «Нтъ, я не княгиня есть Марья Юрьевна, Я есть Марьина постельница». Тутъ они брали плёточки шелковыя, Стали ее бить, не жалючись, И стали ее снова допрашивать: «Скажи, скажи, не утай-скажи: Ты ли есть княгиня Марья Юрьевна?» Тутъ она и сказалась имъ: «Я есть княгиня Марья Юрьевна». Взяли они княгиню за блы руки, И вели на пристань корабельную, И привезли къ Батышу на червленъ корабль; Беретъ ее Батыша за блы руки, И цалуетъ княгиню въ сахарны уста, Говоритъ княгиня Марья Юрьевна: «Ой же ты, Батышъ царь Батурьевичъ! Не цалуй ты меня въ сахарны уста, Не скверни устовъ моихъ сахарныхъ, Когда привезешь въ землю бусурманскую…» Калгалакша, на Бломъ Мор Зап. С. В. Максимовъ. Дальше пвецъ не зналъ; а ссылался на второй варіантъ.

Про осаду Казани

Ужь вы люди ли, вы люди стародавніе! Молодые молодцы да-воль послушати, Еще я вамъ разскажу про царевый про походъ, Про грозна царя Ивана Васильевича: Онъ подходомъ подходилъ подъ Казань городокъ, А подкопы подкопалъ подъ Казанку подъ рку, Что татары же по городу похаживали, Что грозна царя Ивана Васильевича поддразнивали. Что и тутъ-то нашъ грозенъ царь прикручинился, Онъ повсилъ буйну голову на правое плечо, Утупилъ онъ ясны очи во сыру-мать землю, Онъ веллъ ли государь-царь пушкарей сзывать, Пушкарей созывать зажигальщиковъ, Онъ веллъ сударь скоро казнить, скоро вшати. Не усплъ молодой пушкарь слово вымолвить, Воску яраго свча затеплилася Что и съ порохомъ бочка загорлася, Что побило татаръ сорокъ тысячей и три тысячи. Москва. Плъ цыганъ Антонъ Сергевъ. Записано А. Григорьевымъ.

Свадьба Грознаго

Пріутихло-пріуныло море синее, Глядучись-смотрючись со черныхъ кораблей, И со тхъ марсовъ корабельныихъ, И со тхъ трубочекъ подзорныихъ И на т на круты красны бережки. Пріутихли-пріуныли круты красны бережки, Глядючись-смотрючись съ чернихъ жорабіе! И со тхъ марсовъ корабельныихъ И со тхъ трубочекъ подзорныихъ И на т на гори высокія И на т на поля зеленыя. Пріутихли-пріуныли поля зеленыя, Глядючись-смотрючись на государевъ дворъ. Преставляется царица благоврная Молодая Софья дочь Романовна: Въ головахъ сидятъ два царевича, Въ ногахъ сидятъ млады дв царевны. Супротивъ стоитъ самъ Грозенъ царь, Грозный царь Иванъ Васильевичъ, Говоритъ царица таковы рчи: «Ужъ ты слушай царь, послушай-ко, Что я теб царица повыскажу Не-будь ты яръ, будь ты милостивъ До своихъ до младыхъ двухъ царевичевъ, Когда будутъ он во полномъ ум И во твердомъ будутъ разум, Тогда будетъ оборона отъ новыхъ земель. Еще слушай царь, ты послушай-ко: Когда будутъ двицы во полномъ ум, Во полномъ ум, въ твердомъ разум, Ты тогда отдавай двицъ за мухъ. Еще слушай царь, ты послушай-ко: Что я теб царица повыскажу: Не будь ты яръ, будь ты милостивъ До своихъ до князей, до думныхъ бояръ И до того ты до дядюшки любимаго И до своего ты до крестнаго батюшки До того Богдана Сирскаго: И тутъ твоя дума крпкая! Еще слушай, царь, ты послушай-ко: Не будь ты яръ, будь ты милостивъ До своихъ солдатушекъ служащихъ: И тутъ твоя сила врная! Еще слушай царь, ты послушай-во: И не будь ты яръ, будь ты милостивъ До всего народу православнаго; Еще слушай, царь, ты послушай-ко, Что я теб царица принакажу, Принакажу и повыскажу: Когда я царица преставлюся, Не женись ты, царь, въ проклятой Литв На той ли Марь Темрюковн, А женись ты, царь, въ Каменной Москв, На той Супав Татарскі, Хоша есть у ней мною приданаго Пановей, улановей и злыхъ поганыхъ татаровей, Есть у ней брателко родимое Молодой Кострюкъ сынъ Темрюковичъ». И тутъ царица просыпалась. Тутъ цариц славу поютъ. Прошло времени три мсяца. Похотлъ сударь Грозенъ царь, Грозный царь Иванъ Васильевичъ, И покатился онъ во ту ли матушку прокляту Литву Покататися и женитися На той на Марь на Темрюковн. Онъ не слушалъ своего крестнаго батюшки И того Богдана Сирскаго. Прізжалъ онъ скоро въ прокляту Литву И бралъ онъ Марью Темрюковну И со тмъ со брателкомъ родимыимъ Кострюкомъ Темрюковичемъ. Отправлялся онъ изъ проклятой Литвы, Не дошелъ онъ матушки каменной Москвы Равномрныхъ верстъ пятисотныихъ. За сто верстъ становилъ онъ свою силу-армію И сходилъ онъ скоро со добра коня, И бралъ онъ чернильницу вольяискую, И бралъ перо лебединое, И бралъ бумагу листъ гербовыя И писалъ онъ скоро посоленъ листъ И посоленъ листъ на золотъ столъ Своему дядюшк любезному И крестному батюшку Богдану Сирскому: «Дядюшка Богданъ ты мой Сирскій! Стрнь ты меня съ честью и съ радостью И со тмъ птьемъ божьимъ церковныимъ Я со тмъ со звономъ колокольныимъ, Со той пальбой пушечной.» Отправлялся его скорой гонецъ, Скорой гонецъ и скорой посолъ, Не стртитъ его дядюшка любямой За сто верстъ. Не дошелъ онъ матушки каменной Москвы Равномрныихъ верстъ пятисотныихъ; За двадцать за пять становилъ онъ свою силу-армію Отправлялъ скораго гонца Скора гонца и скора посла, Чтобъ чистить улицы широкіи, Исправить фатеры дворянскія, Гд стоять моей сил-арміи. И приваливалъ онъ во матушку каменную Москву И не стртилъ его любезной дядюшка И тотъ Богданъ Сирскій Не съ птьемъ божьимъ церковныимъ И не съ тмъ звономъ колокольныимъ, Не съ той пальбой пушечной. Зазжалъ сударь Грозенъ царь, Грозный царь Иванъ Васильевичъ, И во ту церковь Божію Принималъ златы внцы И со той Марьей Темрюковной. На той на радости великія Заводилъ онъ почестенъ пиръ На всхъ на князей на думныхъ бояръ, На сильныхъ могучихъ богатырей. Солнышко идетъ къ западу И къ западу идетъ ко закату, А почестенъ пиръ на весело И вс въ пиру пьяны-веселы. Говоритъ ему шуринъ любимой Молодой Кострюкъ сынъ Темрюковичъ: «Ай ты мой зятюшко любезный! Грозенъ ты царь Иванъ Васильевичъ, Есть ли у васъ въ каменной Москв Борцы-молодцы пріученые, Кабы мн съ ними поборотися.» Требовалъ сударь Грозенъ царь, Грозенъ царь Иванъ Васильевичъ, Борцей-молодцей не случилося, Только случился Васенька хромоногенькой: На лву онъ ножку припадываетъ По двору прихрамываетъ И по двору государеву придвигается И входитъ въ палаты царскія. И говоритъ Кострюкъ сынъ Темрюковичъ Своему зятелку любезному: «Чортъ у васъ не борцы-молодцы И не пріученые.» Говоритъ Вася Хрононогенькой, «Ай же ты сударь-таки Гроземъ царь! Ежели Богъ пособитъ, Никола поможетъ Кострюка побороть, Изъ платья вонъ его вылупить И по двору его нага спустить.» Говоритъ сударь Грозенъ царь И грозенъ царь Иванъ Васильевичъ: «Ежели бы теб Богъ помогъ И Микола пособилъ Кострюка ообороть Изъ платья вонъ это вылупить И по двору нага спустить — Пятьдесятъ рублей теб жалованья.» На лвую ножку онъ Вася припадывалъ, А правой ножкой подхватывалъ И металъ Кострюка о кирпичной полъ, На брюх его кожа трёснула, На хребт его кожа лопнула. Изъ платья онъ его ногой вылупилъ Не Кострюкъ былъ Темрюковичъ Да и не брателко-то ей былъ родимое: Была поляница удалая. Бралъ царь свою Марью Темрюковну И велъ онъ въ далече чисто поле, Стрлялъ онъ ей въ ретиво сердце Тутъ ей и славу поютъ. Тогда слушалъ онъ своего дядюшку любезнаго И Богдана того Сирскаго И женился онъ въ каменной Москв Въ каменной Москв, на святой Руси. Архангельской губ. Зап. С. В. Максимовъ.

Свадьба Грознаго:

(начало то же)

. . . . . . . . . . . . . . . . . Преставляется царица благоврная Молодая Софья дочь Романовна. При смерти она наказываетъ Наказываетъ и допрашиваетъ: «Грозный царь Иванъ Васильевичъ! Будешь ли посл меня женитися Али ты вадёжа-царь будешь холостъ ходить, Холостъ ходить, не женатой слыть. Говоритъ грозный царь Иванъ Васильевичъ: „Я не буду посл тебя женитися Надежа-царь буду холостъ ходить Холостъ ходить, неженатой слыть. Говоритъ царица благоврная: „Ай же ты грозный царь Иванъ Васильевичъ! Не мани меня, не омманывай Будешь посл меня жениться Во той ли матушк проклятой Литв, На той на Марь на Темрюковн. Принесетъ она рубашки красна золота, Не моги надть на двухъ ясныхъ соколовъ, Наднь на двухъ псовъ ядовитыихъ — Увидишь тутъ чудо великое: Затмъ будь добръ да милостивъ До тхъ до двухъ ясныхъ соколовъ, до царевичей Будь ты добръ, будь ты милостивъ До тхъ до слуговъ врныехъ, До того народу христіанскаго.“ Затмъ преставилась царица благоврная Молодая Софья дочь Романовна: Затмъ женился царь въ проклятой Литв На той на Марь на Темрюковн. Принесла она рубашки пасынкамъ красна золота Надли какъ на псовъ ядовитыихъ — Тхъ псовъ разорвало. Затмъ сталъ грозенъ царь Грозенъ царь Иванъ Васильевичъ Сталъ это дядька спрашивать: „Зачмъ исхудалъ? — «Не могу поляницой удалой владть: руку ногу закинетъ на меня жена — не могу духу перенести.» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . (Тутъ старуха спуталась и не хотла продолжать дальше. «Стыдно-де, нехорошее такое поется». Такъ и не добился!…) Максимовъ, Арх. губ.

О Иван Грозномъ

Прикажи Господи вамъ старину сказать, Старину сказать да стародавную, Стародавную старинушку бывалую: Про того царя Ивана да Васильевича, У того царя Ивана да Васильевича Заводилася бесда тиха, смирная, Собиралися князи, бояре да со всхъ сторонъ Князи бодре да вся поляница удалая. Они пьютъ-то да хлба кушаютъ, Во полу-пир, да хлба рушаютъ, Во полу-пир да прирасхвастались, Иной хвастаетъ: да кони добрые, Другой хвастаетъ да золотой казной, Третій хвастаетъ да молодой женой. А грозенъ царь Иванъ Васильевичъ по палатушк похаживаетъ, «Ужь вы гой еси князи и бояре, „Ужь вы хвастаете небылью, небылицею, „Чмъ же я добрый молодецъ похвастаю? «Я похвастаю, да я измною: „Ужь какъ выведу я измнушку изъ Кіева. „Ужь какъ выведу я измнушку изъ Нова-города, «Ужь я выведу измнушку изъ матушки каменной Москвы!» Т князья бояре да ему рчь говорятъ: «Ужь не вывести измнушки изъ Кіева, „И не вывести измнушки изъ Нова-города „Да изъ матушки, да каменной Москвы, «А тотъ выведетъ ту измнушку, „Это за однимъ съ тобой за столомъ сидитъ да хлба кушаетъ, „Милой сынъ твои едоръ Ивановичъ“. На то грозенъ царь Иванъ Васильевичъ осержается И восходитъ онъ да на красно-крыльцо И кричитъ онъ своимъ зычнымъ голосомъ? Своимъ пилатамъ, да немилостивымъ; И т пилатушки да испужалися По каменной Москв да разбжалися, Одинъ Малюта Скуратовъ да не устрашился. Онъ бжитъ къ нему скоро на очи, Прибжавъ къ нему низко кланялся: „Ужь ты грозенъ царь Иванъ Васильевичъ, «На что ты гори-гаркаешь, на что меня кликъ-кликаешь? „Ужь ты гой еси Малюта Скуратинокъ, „Возьми моего сына милаго за блы руки его, «За блы руки, за златы перстни „И поведи его на то поле на Куликово „Ко той ям да кровавыя, «Къ той доск да къ дубовыя, „Снеси ему да буйну голову „Принеси мн сабельку кровавую“. И онъ взялъ его за блы руки И повелъ его въ чисто поле да въ Куликово. Увидалъ его любезный шуринъ Никита Варламовичъ, Онъ садился на добра коня И посадилъ за себя молодаго клюшника Погналъ на то поле на Куликово И кричитъ онъ зычнымъ голосомъ; „Ужь ты гой еси Малюта Скуратинокъ «Не твой кусъ да не теб и кушати „Ужь ты на-тко да насытися „Моимъ молодымъ ключничкомъ! Онъ взялъ ему клюшничну срубилъ буйну голову И понесъ ту сабельку кровавую Ко тому царю къ Ивану Васильевичу. А у грозна царя Ивана Васильевича И пиръ пошелъ да не навесел Въ барабаны били да не на радости, Не на радостяхъ, да не по старому, Изъ пушекъ палятъ да не по прежнему, А изъ мелкаго оружія да обскается. А у его любимаго шурина Никиты Варламовича У него пиръ-то идетъ да по веселому, Въ барабаны бьютъ да все во старому, А изъ пушекъ палятъ да все по прежнему, А изъ мелкаго оружія утиху нтъ. Посылаетъ въ нему грозенъ царь Иванъ Васильевичъ скорыхъ послалъ: «И приведите мн любезнаго шурина Никиту Варламовича»! И приведи его Никиту Варламовича къ нему на дворъ. «На что же ты меня любезный зятюшка, „Грозенъ царь Иванъ Васильевичъ требуешь? „Къ чему радошенъ, да къ чему радъ «Мой любезный шуринъ Никита Варламовичъ „Моему-то разв безвременьицу? „У меня одна были жемчюжина и та скатилася «И пиръ у тебя идетъ по веселому, „Въ барабаны у та бьютъ да все по старому, „Изъ пушекъ-то палятъ все во прежнему, «Изъ меднаго оружія не утихается. „Ужь ты гой еси грозенъ царь Иванъ Васильевичъ „Есть въ гостяхъ небывалой гость «Небывалой гость едоръ Ивановичъ! „Гой ты еси мой любезный шуринъ Никита Варламовичъ! „Обратилъ ты мое да ретиво сердце «Взвеселидъ ты мн мою жемчюжину». И пошелъ у нихъ пиръ да по веселому, Въ барабаны били да все по старому Изъ пушекъ палятъ да все по прежнему, Изъ меднаго оружія не утихаются. Сообщено А. Григоревымъ.

Грозенъ былъ воинъ царь нашъ батюшка, Первый царь Иванъ Васильевичъ, Сквозь дремучій лсъ съ войскомъ силою Онъ прошелъ въ страну татарьскую Се царство взялъ Казанское Господарство Астраханское, Вывелъ Перьфила изъ Нова-города, Не вывелъ измну въ Каменной Москв То царьско серьче разгоралося. Пусче огня, пусче полымя. Вотъ сказалъ онъ рчью громкою: У меня дзе-есть всяки мастери, Есть такія разны дохтуры, Но вс прячутся, старый за малаго, И хоронются — малый за стараго, А одинъ изъ нихъ нихъ не прятчется, То Малютка-палачъ, то Гурбатовъ сынъ, Ну пойди-ко сюда, гой Гурбатовъ сынъ! Сослужи-ка небось службу врную, Службу врную неизмнную: Во палаты ступай въ царски каменны, Взявъ царевича тамъ за черны кудри, Разпоясни съ него шелковый поясъ, Золотой перстенекъ сними съ правой руки, Отведзи самого на Москву рку, Впрялъ на мсто на то, — мсто лобное, И на плаху на ту, что на липову И сними тамъ съ него буйну голову, А мн къ пик подай саблю острую, Саблю вострую въ горючей его рудз. И увидзлъ то едоръ Ивановичъ, едоръ Ивановичъ, Пожарской сынъ, Изъ косясчита изъ окошечька, Пропустивши царя вдоль по улиц Вдоль по улиц, вдаль отъ терема Какъ воскликнетъ онъ ко Гурбатову: Ой ты гой еши! Гурбатовъ — палачъ! Не за свой ли кусъ принимаешся, Самъ кусомъ такимъ подавишься. И Пожарской позвалъ слугу врнаго Слугу врнаго, свово стряпчаго, Свово стряпчаго, что не лудчева, Что не лудчава, свово клюшничка: На, сними (?) онъ пробилъ съ него голову, Снеси саблю къ царю, — въ горючей рудз. А къ царевичу не причаствуйся. Вотъ на утро царь Иванъ Васильевичъ На поминки собралъ, поголовно народъ. Онъ бояръ повеллъ во медвжны вшивать Во медвжны вшивать, по Москв-рк пусчать А поповъ приказалъ во кули зашивать Во кули зашивать, по Москв рк пусчать. Что царевича, не засчюняли. Вотъ съзжаются вс во платья чернаимъ Въ платьи чернаимъ, — во печальнаимъ, А дзетъ лишь едоръ Ивановичъ едоръ Ивановичъ, — Пожарской сынъ Пожарской сынъ, во нарядз цвтномъ Во нарядз цвтномъ, — въ яркомъ золотс, И коня его вс обряжены, Вс обряжены что не лудчія А веселье въ самомъ, — такъ не кроится. Вотъ увидлъ его царь Иванъ Васильевичъ. Какъ воскликнетъ онъ громкимъ голосомъ Отъ ты гой еши едоръ Ивановичъ едоръ Ивановичъ — Пожарской сынъ! Аль объ гор моемъ ты не извдался, Что орядитца посплъ, словно въ радосный пиръ. А Пожарской сынъ отвчаетъ царю: А я батсюшка царь, — все въ отлучк гулялъ, Все въ отлучк гулялъ за охотою И поймалъ сокола, что не лудчава, Что не лутчава тсеэ ближнява, Ты сына тсеэ роднаго. И возрадовался царь, и отвтствовалъ ему: Ужъ ты гой еши едоръ Ивановичъ едоръ Ивановичъ — Пожарской сынъ Вдь не мн бы царемъ, а тсеэ должно бить: Ты умлъ соблюсти царски смены. Княгининскаго узда с. Спшнева.

Татарскій полонъ

Какъ за рчькою, Да за Дарьею Злы татарове Дуванъ дуванили. На дуваньиц Доставалася, Доставалася Тёща зятю. Вотъ повезъ тёщу зять Во дикую степь, Во дикую степь Къ молодой жен. «Ну и вотъ, жена, Т работница, Съ Руси русская Полоняночка, Ты заставь ее Три длъ длати. Первое дло — Куделю прясть, Другое дло — Лебедей стеречь, А и третье дло — Дитю качать». — Полоняночка Съ руси русская (О)на глазками Лебедей стережетъ, А ручками Кудель прядетъ, А ножками Колыбель колышатъ. Охъ, качаетъ дитя, Прибаюкиваетъ: «Ты баю, баю, Боярскій сынъ! Ты по батюшк Золъ татарченокъ, А по матушк Ты русеночекъ, А по роду мн Ты внученокъ, И моихъ черезъ Ты урывочекъ. Вдь твоя-то мать Мн родная дочь, Семи лтъ она Во полонъ взята, На правой груди въ ней Есть и родинка, На лвой ног Нтъ мизинчика! Мн бить тебя — Такъ грхъ будетъ; Мн дитей назвать — Мн вра не та!» Услыхали то Двки снныя, Прибжали он Къ своей барын «Государыня наша барыня». Полоняночка Съ Руси русская (О)на глазками Лебедей стережетъ, А ручками Будетъ прядетъ, А ножками Колыбель колышатъ. Охъ, качаетъ дитя, Прибаюкиваетъ: «Ты баю, баю, Боярскій сынъ! Ты по батюшк Золъ татарченокъ, А по матушк Ты русеночекъ, А по роду мн Ты внученокъ, И моихъ черезъ Ты урывочекъ. Вдь твоя-то мать Мн родная дочь, Семи лтъ она Во полонъ взята, На правой груди въ ней Есть и родинка, На лвой ног Нтъ мизинчика! Мн бить тебя, Такъ грхъ будетъ; Мн дитей назвать, Мн вра не та!» Что стучитъ, грючитъ, По снямъ бжитъ, По снямъ бжитъ И дрожа дрожитъ. Дочка къ матери Повалилася, Повалилася Во рзвы ноги: «Государыня Моя матушка! Не спознала тебя, Моя родная! Ты бери ключи, Ключи золоты, Отпирай ларцы, Ларцы кованы, Ты бери казны Сколько надобно; Ты ступай-ко мать, Во конюшенку, Ты бери коня Что не лучшаго [12] , Ты бги, бги, мать, На святую Русь». — Не поду я На святую Русь, Я съ тобой, дитя, Не разстануся.

Въ одномъ изъ извстныхъ мн варіантовъ, вмсто этихъ двухъ стиховъ поютъ:

Ты бери-ко мать, Укрючныхъ коней.

Извстно, что укрючными называются запасныя лошади: когда одна лошадь устанетъ, пересаживаются на укрючную. Этой псни очень много варіантовъ; въ нкоторыхъ пропущены одн подробности, въ другихъ другія; но стихи, въ которыхъ говорится про тяжелую работу матери, что она въ одно время три дла длала, ршительно во всхъ упоминается такъ же, какъ и слова дочери, узнавшей въ полоняночк свою мать.

Охъ ты поле мое, поле чистое! Ты раздольиц широкое! Ты крапива стрекучая! Какъ гулялъ тутъ добрый молодецъ, Что гулялъ онъ тутъ ровно тридцать лтъ, Ровно тридцать лтъ и три года; Загулялъ онъ къ королю въ Литву. Король его любилъ, жаловалъ, Цвтно платьице носили съ одного плеча, На коняхъ они здили съ одного стремя. Ужъ и сталъ молодецъ упиватися, Во хмлю онъ сталъ похвалятися: Какъ и ныншнюю ночку, добрый молодецъ, Я спалъ, ночевалъ у царя въ гостяхъ, — У царя въ гостяхъ, во высокомъ терему, Во высокомъ терему съ красной двицей; Я ли спалъ, цаловалъ красну двицу, Распрекрасную Елену Королевишну… Ужь какъ были на молодца доносчички, Донесли они королю на молодца. А король-то веллъ молодца пожаловать: На высокихъ ремешкахъ повсити. Повли молодца впереди дворца, А царевна кричитъ: не ведите молодца впереди дворца, Поведите молодца позади дворца… Добрый молодецъ на петельк качается, Красна двица во терем кончается. Сообщено А. Григорьевымъ.

Псня про осаду Соловецкаго Монастыря

На Москв было на базар; Собиралися бояре; Выбирали бояре Изъ бояръ воеводу, Выбирали Ивана Петрова, Изъ того ли изъ роду Салтыкова [13] , Передъ царскія очи становили, Какъ возговоритъ православный царь, Алексй-то Михайловичъ, Ею царское величество: «Охъ ты гой еси, большой боярянъ, Ты любимый мой воеводушка! Ты ступай-ко, ко морю ко синему — Ко тому острову ко большому, Ко тому монастырю ко честному, Къ Соловецкому; Ты порушь вру старую, правую, Постановь вру новую, неправую». Какъ возговоритъ больтой бояринъ Любимый царскій воеводушка: «Охъ ты гой еси православный царь, Алексй Михайловичъ, Твое царское величество! Нельзя объ томъ и подумати, Нельзя объ томъ и помыслити: Какъ порушить вру старую, правую, Какъ поставить вру новую, неправую!» Царь разозлился, Царь распалился, Воевода прогршился. Какъ возговоритъ большой бояриеъ, Любимый царской воеводушка: «Охъ ты гой еси православный царь, Алексй Михайловичъ, Твое царское величество! Ужь и дай мн силу не малую не великую: Сорокъ полковъ, да все тысячныхъ, Сорокъ пушекъ, да все мдныихъ: Зелья, пороху сколько надобно». Какъ и было въ самый ли Петровъ-то день Какъ на синемъ было морюшк, На большомъ было на остров, Во честномъ монастыр было, Отошла честна заутреня Пономарь звонилъ къ обденк. Честны старцы пли молебены Какъ бжитъ пономарь, Неразумный звонарь: «Охъ вы гой еси честны старцы! Какъ идетъ сила немалая, невеликая, Сорокъ полковъ да все тысячныхъ. Сорокъ пушекъ да все мдныихъ, Зелья, пороху сколько надобно, Да все войско православное, Не то идутъ они ратиться, Не то идутъ они молитися», — Охъ ты глупой звонарь, Неразумный пономарь! Да то войско православное Не идетъ оно ратиться, Идетъ оно молитися! На ту пору пушкари были догадливы: Брали ядрушко калёное, Забивали во пушечку мдную, Палили во тотъ во честной монастырь, Во Соловецкій. Записано на Чугунк 1858. Отъ орловскаго мщанина.

Салтыковъ ли былъ при осад Соловецкаго Монастыря?

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15-36

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Народные стихи и песни

Якушкин Павел Иванович

Шрифт: