Чтение онлайн

— Тебе нужно что-нибудь съесть, — сказал отец, направляясь на кухню. — На голодный желудок мысли путаются.

Это было так неожиданно, что я просто уставился на его удаляющуюся спину. Человек, который только что показал мне фотографии изуродованного тела моей матери, теперь предлагал мне сделать сэндвич. Когнитивный диссонанс был ошеломляющим.

Я последовал за ним на кухню, такую же безупречно чистую, как и весь дом, с безупречной, но нетронутой бытовой техникой. Холодильник был увешан тактическими картами города, каждая из которых была помечена цветными булавками. Ни семейных фотографий, ни списков покупок, ни детских рисунков — если не считать символов Двора фейри, которые я нарисовал в девять лет и которые висели на стене в рамке, как бесценные произведения искусства.

— Итак, давай проясним ситуацию, — сказал я, прислонившись к столешнице, пока он доставал продукты из холодильника. — Мама была морфом. Я унаследовал эту способность от неё. Неблагой Двор убил её за это. И теперь они охотятся на таких, как мы.

— Это упрощённая версия. — Он с военной точностью собирал сэндвичи: хлеб, майонез, индейка, сыр, листья салата. Две одинаковые стопки. — Но есть кое-что ещё. Способность к морфингу не появляется случайно. Да, она генетическая, но её происхождение гораздо древнее, чем думает большинство людей.

Он пододвинул ко мне тарелку и жестом пригласил за кухонный стол. Я сел скорее по привычке, чем из-за голода.

— Наша родословная восходит к началу XVII века, — продолжил он, садясь напротив меня. — Было время, когда барьеры между мирами были более проницаемыми, а взаимодействие фейри с людьми? более распространённым явлением. Предки твоей матери напрямую контактировали с обоими Дворами.

— Контакт, — повторил я. — Какой контакт?

— Интимный. — Выражение его лица оставалось нейтральным. — Были союзы между людьми и фейри. Дети, рожденные с одной ногой в каждом из миров.

Я чуть не подавился своим сэндвичем.

— Ты хочешь сказать, что я наполовину фейри?

— Не в каком-то значимом биологическом смысле. Настоящая ДНК фейри за столетия разбавилась. Но магический потенциал остался. Именно поэтому морфы могут управлять энергией, которая убила бы обычных людей. Именно поэтому твоя мать могла напрямую поглощать магию фейри. И именно поэтому Дворы так заинтересованы в таких, как ты.

Я отложил свой сэндвич, аппетит пропал.

— То есть мы, магический эквивалент детей смешанной расы, которых никто не хочет признавать?

— Скорее, потомки древних королевских особ, которых обе стороны хотят либо контролировать, либо уничтожить. — Он откусил свой сэндвич и методично жевал. — Оба Двора боятся того, что может произойти, если морфы когда-нибудь раскроют весь свой потенциал.

— А что именно может произойти?

— Вот в чём вопрос, не так ли? — Он встал и жестом пригласил меня следовать за ним. — Доедай свой сэндвич. Я хочу тебе кое-что показать.

Я взял остатки еды и пошел за ним по коридору, в который мне никогда не разрешали заходить в детстве. В конце коридора была дверь, которую я слишком хорошо помнил, запретная комната. Та, что была заперта всё моё детство, та, в которую я безуспешно пытался проникнуть много раз.

Отец приложил ладонь к дереву и что-то пробормотал себе под нос. Дверь со щелчком открылась.

— Запирающее заклинание? — удивился я. — Я всегда думал, что это просто очень хороший засов.

— И то, и другое, — ответил он, входя в комнату. — А также другие меры предосторожности.

Комната оказалась меньше, чем я себе представлял, примерно 3,5 на 4,5 метра, но каждый сантиметр пространства был использован. Три стены были заставлены книжными полками, на которых стояли сотни томов, многие из которых выглядели древними, с потрескавшимися кожаными переплетами. На четвертой стене висела массивная пробковая доска, на которой были развешаны фотографии, газетные вырезки и рукописные заметки, связанные между собой цветными нитками. В центре комнаты стоял большой дубовый стол, заваленный бумагами, и изящный современный ноутбук, который выглядел неуместно среди архаичных текстов.

— Моя исследовательская комната, — сказал отец с ноткой гордости. — Здесь собрано все, что мне удалось найти о морфах, Дворах и Агентстве за последние тридцать лет.

Я подошел ближе к пробковой доске и стал рассматривать фотографии. На каждой был изображен отдельный человек, мужчины и женщины разного возраста и национальности. Некоторые снимки были явно недавними, другие представляли собой выцветшие отпечатки в сепии или дагерротипы, которым, казалось, было уже сто лет. Под каждой фотографией были указаны имя, даты и статус.

Элизабет Дрекслер (1969–2002) уничтожена Охотником, гласила одна из надписей под фотографией моей матери, молодой, улыбающейся, с моими глазами, смотрящими прямо на меня.

Томас Рен (1951–1987) содержание в Агентстве. Самоубийство.

Минь Нгуен (1990–2013) похищена Неблагим Двора. Уничтожена.

Мария Васкес (1932–1997) улучшение Благого Двора. Интеграция не удалась.

Их были десятки. Все морфы. Все мертвы.

— Господи, — прошептал я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Сколько их?

— За последнее столетие я задокументировал сто сорок семь случаев, — сказал он отстраненным, как у врача, голосом. — Большинство из них были уничтожены той или иной фракцией. Несколько человек бесследно исчезли, возможно, они до сих пор находятся в заключении, а может, сбежали и живут под новыми именами. Только трое из них, как подтверждено, все еще живы и свободны.

— Трое? Из почти ста пятидесяти?

— Четверо, включая тебя. — Он взял красный маркер и написал "Жив" под пустым местом, где должна была быть моя фотография.

— Почему там нет моей фотографии?

— Меры предосторожности. Ничего, связанного с тобой, не существует в физической форме, что можно было бы найти, если бы это место было скомпрометировано. — Он постучал себя по виску. — Все это здесь.

Я продолжал изучать доску, на меня смотрели лица мертвецов. Таких же, как я. Таких же, как я, способных на то, на что способен я. Таких же, как я, которые не выжили.

— Я знал, с чем тебе придется столкнуться. Что произойдет, если ты не сможешь контролировать свои способности или если тебя обнаружат.

Я отвернулся от стены с лицами мертвецов, не в силах больше смотреть.

— Почему ты просто не рассказал мне об этом, когда я стал достаточно взрослым, чтобы понять? Зачем вся эта секретность и паранойя без объяснения причин?

— Ты бы мне поверил? — Он указал на доску. — Если бы я показал тебе это в шестнадцать лет, ты бы принял это за правду или счел бы бредом скорбящего вдовца, отчаянно ищущего виноватого?

Он был прав. В подростковом возрасте я был так полон решимости стать нормальным, отвергнуть радикальное мировоззрение отца, что, наверное, сбежал бы в ближайший филиал Агентства, просто чтобы насолить ему.