Чтение онлайн

В перерыве между боями мы с Терещенковым ездили по частям и уточняли численность и состав партийных организаций в частях, подбирали и укрепляли низовое руководство. В дивизии комиссар произвел новые назначения: моим заместителем он назначил ст. политрука Жандарова, поручив ему всю работу в тылу дивизии, а ст. политрука Голубева назначил комиссаром 70-го кавполка. В первый день их прибытия дивизия вела бой за освобождение деревни, расположенной вблизи старого елового леса. Выбив немцев из деревни, 18-й кавполк углубился в лес, преследуя отступивших немцев, и пехотинец из Западной Украины, приняв наши передовые подразделения за немцев, решил сдаться в плен. Он шел и кричал: «Пан офицер, я не хочу служить москалям, я иду к вам служить». Его задержали, допросили, он признался в своем дезертирстве с поля боя. К нему применили высшую меру наказания — по решению тройки из представителей командования, прокуратуры и особого отдела его увели в глубь леса и расстреляли. Но часа через три командир 18-го кавполка пригласил меня в свою санчасть и показал раненого пехотинца, пришедшего в санчасть. Выяснилось, что это был тот самый дезертир, расстрелянный в лесу! Особистам пришлось вторично приводить приговор в исполнение.

При освобождении следующей деревни захватили немецкого пулеметчика. Этот пленный отказался отвечать на вопросы. Чудесов приказал запереть его в чулан и поставить часового. Потанцевав на морозе (который был более 30!), немец закрича: «Г итлер капут!» и через переводчика сказал, что будет отвечать, только пустите в теплый дом! Так и стало: он раскрыл данные, нужные для ориентировки в наступлении, и его отправили в армию.

В следующем бою в плен взяли трех немцев (среди пленных был один офицер). Их допросили и, учитывая важность данных сведений, решили отправить в штаб армии, о чем и доложили по радио. Доставить пленных комиссар дивизии поручил лично комиссару бронедивизиона (в нем еще оставалось три или четыре броневика). Два броневика повезли пленных, но поднялась сильная метель, броневики двигаться не могли, а конвоировать пленных в пешем строю комиссар не решился — и пленных расстрелял. Вернувшись, он доложил комиссару, и Левин страшно рассердился, стал угрожать расстрелом за невыполнение его приказа. Если бы комиссар согласовал доставку пленных со штабом или с политотделом, этого бы не получилось: их можно было отправить на санях под надежной охраной. Левин часто принимал быстрые и рискованные решения, не обдумав последствий, но был храбр и часто находился среди наступающих. Когда ему об этом говорили, то он отвечал так: «Вы что думаете, я доживу до конца войны? Нет, этого не будет, меня ранят или убьют». Однажды комиссар утром привел с собой целую роту пехотинцев и сказал, что получил пополнение. На мой вопрос командиру роты о том, что это за люди, он сказал, что они направлялись на пополнение стрелковой дивизии, но ее в этом районе не оказалось, и они сутки не ели. «А воевать нам все равно где. Нас накормили, и вот мы будем воевать!» Так сотня бывалых воинов пополнила нашу дивизию. Командующий ротой лейтенант был очень дерзок. Через несколько дней с маузером в руке он смело повел роту в атаку и был сражен автоматной очередью... В те дни мы узнали и о гибели генерала Доватора, командира 11-го гвардейского кавалерийского корпуса. Мы не раз были соседями в боях.

В ходе наступления много внимания уделялось разведке. Каждую ночь наши разведчики уходили в тыл немцев, и приносили полезные данные. Послали в разведку целый взвод, включив в него сержанта, хорошо владеющего немецким языком (он был сыном учительницы немецкого языка в Азербайджане). Одетые в белые халаты разведчики ушли, но в срок не явились. Дня через три вернулся этот сержант и сказал, что бежал из плена, а остальные погибли. Версия была сомнительной, и его взяли под постоянное наблюдение. Его потянуло в группу наших конников при политотделе, и я поручил двум конникам неотступно следить за ним. Выяснилось, что сержант интересуется делами политотдела и штаба, чего никто до него не делал. Допрошенный, он сознался, что выдал немцам наших разведчиков, был завербован немцами и направлен к нам для сбора данных о дивизии. Дело его передали военной прокураторе.

В конце декабря в наполовину сожженной деревне были захвачены два немецких солдата и офицер, поджигавших дома. Пленных посадили около костра, где обогревались бойцы, они сидели и дрожали в своих летних шинелишках. Раскрыли чемодан офицера, а в нем парадный мундир с Железным крестом за Францию. Мы не обратили внимания на крестьянина, который шел, заложив руки за спину, — в них он держал круглое березовое полено. Мы услышали только звук сильного удара и истошный крик немца — крестьянин ударил офицера по голове так, что тот завалился на бок. Второй удар крестьянину не дали сделать наши бойцы, оттолкнув его в сторону. Крестьянин выругался и сказал, что «эти сволочи сожгли наши дома, смерть им, проклятым!». Теперь как только немцы замечали подходивших к костру с поленьями бойцов, так сразу поднимали крик: «Капут, капут!» Этих пленных не отправили в тыл: мы были далеко от штаба армии. За зверства над советскими людьми, за сожженные дома жителей им вынесли смертный приговор и расстреляли на виду жителей деревни. Вечером части дивизии освободили деревню, где сараи были заполнены взрывчаткой, шнурами для взрывателей и взрывателями. Из деревни немцы бежали по глубокому снегу сначала в соломенных ботах на сапогах, а потом, выдернув сапоги, без бот. Бежали зигзагами, спасаясь от пуль, но это им не помогло, их всех уложили на снегу!

Зверства немецких войск мы видели ежедневно: сожженные дома, замученные красноармейцы, попавшие в их руки, повешенные активисты, выданные немцам провокаторами. Весь состав политотдела был в период контрнаступления занят самой разнообразной работой: мы информировали личный состав о положении на фронте, помогали обездоленным жителям устроить свою жизнь, составляли акты о злодеяниях немцев. В одной из деревень мы были свидетелями того, как немцы зверски относились к своим раненым; горел дом и рядом с ним санитарная немецкая машина. Жители сказали, что тут была санитарная часть, и, не успев вывезти раненых, немцы подожгли дом и машину.

В конце декабря 1941 года дивизия вела тяжелые бои за освобождение деревни Калицино. Вместе с пехотой, поддерживаемой взводом танков, наши части отбили в Калицине несколько домов, но немцы потеснили нас: один танк Т-34 провалился на мосту в реку с крутыми берегами, а второй пытался его вытащить и не смог. Исключительный героизм и мужество проявил в тот день лейтенант-артиллерист. Он командовал огнем орудий прямой наводкой. Подняв правую руку вверх, чтобы опустить ее с возгласом «Огонь!» (так дублируются команды в артиллерии), он не успел скомандовать, как ему напрочь перебило правую руку ниже локтя. Тогда лейтенант поднял левую руку и скомандовал «Огонь!». Ему быстро забинтовали культю, но в госпиталь он не пошел, сказав, что может воевать и с одной рукой. Учитывая прошлые заслуги, командование дивизии представило его к званию Героя Советского Союза. Лейтенанта спросили, как он себя чувствует, а он ответил, что ничего, вот только часов ручных жалко, они оказались разбитыми...

Бой за Калицино вели несколько дней, но успеха мы не добились: здесь немцы сумели создать крепкий оборонительный узел. Тяжелые это были бои... Здесь же, под Калицином, мы встретили новый, 1942 год. Теперь дивизия была включена в состав 11-го кавкорпуса и получила задачу идти в тыл немецких войск.

В январские дни 1942 года, когда дивизия в составе 11 -го кавкорпуса отправилась в тыл немецкой группировки войск на Западном фронте, в состав корпуса входили три кавалерийские дивизии и гвардейская мотомехдивизия без материальной части, ею командовал генерал Чанчибадзе. [27] 18-я кавдивизия нашего корпуса называлась в простонародье «дивизией Ивановых». В ней трое из руководства (командир, начальник штаба и комиссар) носили фамилии Иванов. Корпусом командовал полковник Соколов. Нам так объяснили задачу корпуса: выйти в район шоссе Москва—Минск, здесь встретиться с частями гвардейского конного корпуса генерала Белова [28] и отрезать немецкие части, наступавшие на Москву. Конечно, теперь ясно, что такими силами замкнуть кольцо огромной немецкой группировки войск нам было не под силу. Но тогда бойцы корпуса об этом не размышляли, а шли по тылам немецкой группировки в район шоссе.

Морозной ночью, укрепившей лед на Волге, мы перешли на ее западный берег, обошли Зубцов, побывали на окраине Ржева, а потом резко повернули на юг. Шли, как правило, ночами, а на день, маскируя свои следы, останавливались в деревнях. Дороги были заметены снегом, и, чтобы не сбиться с заданного направления, мы брали проводников из местных жителей. Почти каждую ночь происходили короткие стычки с немцами. Здесь, к западу от Вязьмы, располагались тылы немецких войск. Немцы жили в деревнях, не выставляя охраны на ночь, и наши бойцы часто заставали немецких солдат врасплох, приводя их в ужас. Немцы принимали наших бойцов за партизан и не сдавались в плен, — тогда в коротких схватках их уничтожали. В одной деревне в ход пошли даже противотанковые пушки. В доме оказались немецкие портные, которые на предложение сдаться ответили пулеметным огнем! Командир 18-го кавполка майор Карпонос приказал артиллеристам подавить пулеметы. Артиллеристы ударили бронебойным снарядом, он пробил обе стены дома и не разорвался. Бой был коротким. Пулеметы замолчали, один из немцев вылез через соломенную крышу двора и пустился бежать. Его уложили навечно в снег, а два наших бойца пробрались через эту дыру в дом и добили остальных, лишь один сдался в плен.

В другой деревне в плен взяли трех солдат. Эти были очень словоохотливые и рассказали все, что знали о расположении тыловых частей: они лепетали фразу, ставшую потом самой главной фразой при попадании в плен: «Гитлер капут! Рус — гут». Немцы эти очень удивлялись, кто мы и как тут оказались. Им сказали, что мы регулярные войска, а не партизаны. Переводчику я сказал, чтобы тот перевел немцам: мы спустились с самолетов вместе с лошадьми, а пленные в ответ: «О/ Гут, гут!»

Много трудностей было в пути: стояли сильные морозы и почти все обмораживали щеки и носы. Заходя в дома после немцев, мы набрались вшей, и они докучали нам всю зиму. Надо было кормить людей и тысячи лошадей. Верхами ездили мало. Почти все обзавелись розвальнями и ездили в них по 5–6 человек. В политотделе верхом ездил только один Захаров на своем хорошо обученном гнедом. Шли длинными колоннами. Походные кухни двигались среди пеших кавалеристов. На огонек кухонь собирались погреться бойцы, свободные от выполнения боевых задач. Личный состав дивизии в своем большинстве был укомплектован жителями Кубани и Северного Кавказа. В ночной тишине часто неслись мелодичные песни. Очень любили кубанцы песню про Галю:

Как правило, я шел в голове колонны за передовым отрядом вместе с полковником Чудесовым, иногда ночью удавалось в санях вздремнуть часок-два. Политотдельцы ехали на нескольких санях, а замыкал колонну огромный воз, груженный сеном. Раз Крылов предложил мне лечь на это сено под брезент, я лег и скоро заснул, а проснулся от холода; не могу шевельнуть руками, они закоченели до локтей, а потом опухли. Больше ложиться на это сено я не стал.

По необходимости приходилось совершать марши и днем. Раз в ясный морозный день нашу колонну обнаружила немецкая авиация и начала бомбить и обстреливать из пулеметов. Личный состав потерь не имел, хотя от обстрела негде было укрыться, и мы лежали на снегу, а вот кони пострадали. Захарову пришлось пристрелить своего коня с перебитыми ногами. А конь у него был отличный: по его команде он опускался на колени передних ног, и Захаров с земли садился в седло. Мясо убитых коней шло в пищу.

В период марша политотдел постоянно направлял своих работников. Они разъясняли бойцам задачу дня или ночи, напоминали о бдительности, помогали организовать марш и поддерживать требуемую дисциплину, находились среди передовых отрядов и в арьергарде, информировали командование дивизии об итогах маршей, обеспечивали своим влиянием боевые действия разведчиков, проявляли заботу о питании бойцов, снабжении фуражом конского состава, вели разъяснительную работу среди населения, помогали активу сел и деревень выполнять постановления Советской власти, поддерживали связь с партизанами. Здесь, в тылу немецких войск, мы часто встречались с партизанами, помогали им оружием, патронами, а они нам продовольствием. Эти отряды партизан были небольшими. В лесной пересеченной местности с болотными большими урочищами партизаны делали налеты на немцев-тыловиков. Один из отрядов передал нам в политотдел более 40 000 рублей, собранных в Фонд обороны страны. Им выдали расписку, не пересчитывая деньги, и я приказал сержанту Багрию и двум бойцам под его командой доставить деньги в финансовый отдел армии. Но при сдаче, когда стали считать, недосчитались нескольких сот рублей — и тогда бойцы добавили свои до объявленной «круглой суммы».