Чтение онлайн

Настроение личного состава было боевое. Никто не допускал уныния, не было ни дезертиров, ни трусов. Все рвались в бой и на любую схватку с немцами шли охотно и смело. При штабе дивизии был комендантский взвод, которым командовал лейтенант Снегирев. Он несколько раз обращался ко мне с просьбой отправить его в эскадрон воевать с немцами, очень тосковал по настоящей боевой работе. С помощью политотдела ему удалось осуществить желание, и он был направлен в полк. Здесь лейтенант очень скоро проявил себя как смелый, находчивый, храбрый и даже лихой командир. Получив в подчинение эскадрон, он стал для своих бойцов любимым командиром. Снегирев двигался параллельно маршруту дивизии, смело и лихо налетал на немцев в деревнях, причем делал это умело и хитро, ни разу не потеряв ни одного бойца! Был такой случай: под вечер его группа вошла в деревню и обнаружила, что на дверях некоторых домов мелом поставлены кресты, — выяснилось: это означает, что скоро сюда должны прибыть немцы на жительство. Снегирев решил устроить этим будущим квартирантам встречу и разместил своих бойцов в сараях на окраине деревни. Скоро на дороге показалась группа немцев, которых было больше, чем его бойцов. Немцы шли с оружием за спиной, не думая, что их ожидает засада. И когда немцы поравнялись с сараями, из одного ударили очереди. Кто из немцев не был убит, плюхнулись в снег и поползли к другому сараю, а им навстречу снова огонь из автоматов. Снегирев дал возможность уцелевшим хорошо промерзнуть — и перебил их всех, забрал их документы, оружие, боеприпасы и вернулся в дивизию. Летом его ранило, но он скрыл это и врачам не показывался. Случайно узнав об этом, я заставил его раздеться: на спине оказалась уже заживающая рана. Я спросил, почему он не ходил в санчасть, и Снегирев ответил, что лечить всякую царапину может сам, без врачей. Тем же летом, когда дивизия попала в окружение, его долго не было. Уже стали поговаривать — не ушел ли в партизаны, — но он появился. Он снова не потерял ни одного бойца, и все были одеты в немецкую форму. Он увел свой эскадрон в тыл немцев и там набил немецких солдат столько, сколько ему требовалось для переодевания своих бойцов. Он рассказал, а бойцы подтвердили, что они шли днем через деревни, занятые немцами. Немного зная немецкий язык, он покрикивал на своих солдат и прошел без происшествий. Таков был Снегирев. За свои боевые дела он получил орден Красного Знамени.

У нас в политотделе собирали материалы о геройских подвигах бойцов, начиная с подвига сержанта Лаптева, спасшего боевое знамя полка. Описание подвигов переписывалось тушью в тетрадь из плотной чертежной бумаги, и такой сборник о подвигах называли «Наши герои». Он пользовался большим спросом среди личного состава: его читали в эскадронах, взводах [29] . А части дивизии все шли и шли на юг в заданный район. Глубокой ночью 22 января в сильный мороз, когда я шел в голове колонны вместе с командиром дивизии, наш начальник полевой почты догнал нас и вручил мне письмо из дома от жены. Какая это была великая радость! Более 8 месяцев я не получал вестей из дома, и вот письмо! Теперь мне стало спокойнее.

Незадолго до этого дивизия в редком лесочке в темноте встретила сильное сопротивление, какого мы не ожидали от немцев. Скоро выяснилось, что это были финны. Одетые в белые халаты, они применили особый прием ведения боя: лежа на снегу, кричали «ура», а потом без шума поднимались и атаковали. Пока мы разгадали этот прием, потеряли несколько бойцов ранеными. С командиром дивизии мы находились среди бойцов, ведущих бой. Скоро Чудесова ранили, и он передал командование дивизией командиру 18-го кавполка подполковнику Гагуа. Когда наши части погнали финских солдат, были обнаружены тела двух наших артиллеристов, повешенных на стволах мортир...

Всякое бывало на войне. Продолжая рейд, мы раз ночью заглянули в дом колхозника, а он стоит посреди дома и причитает: «Ведь срам-то какой, срам ай-ай», — и плюется. Спрашиваем, в чем дело, что случилось, а в ответ: «И сказать-то совестно, один срам. Осрамился я, старик, надо было лучше смерть принять, чем такое делать». Немного успокоившись, старик рассказал, что у него на постое были два немца — офицер с денщиком. Вбегает денщик и кричит: «Партизанен!» — и убежал, а офицер со страха наложил круто в штаны, бежать не может. «Вынул пистолет, спустил штаны и заставил меня выбирать свое г... из штанов. Мне бы ударить чем-нибудь немца, да под рукой ничего не было, вот и пришлось мне срамиться на старости лет...» На подходе к этой деревне бойцы захватили не успевший взлететь немецкий самолет. Двое немцев бежали к нему по глубокому снегу и отстреливались: одного убили, а другой сам застрелился. Скоро выяснилось, что это были убиты офицер, осрамивший деда, и его денщик. Узнав об этом, дед выругался, сплюнул и трижды перекрестился, прося у заступницы Богородицы прощения за свой грех... В первые дни рейда, когда немцы не знали о нашем продвижении в их тыл, нам несколько раз удавалось захватывать немецкие самолеты.

В начале рейда комиссаром корпуса был хорошо знавший меня политработник. Как-то он вызвал меня к себе, а сам пошел мне навстречу. По дороге он пнул металлический шарик, — а это была немецкая бомба. Раздался сильный взрыв, и ему покалечило ногу. На должность комиссара корпуса был назначен Левин, но он недолго побыл в новой должности: на своем арабчике он наскочил на оборванный телефонный провод и разорвал себе рот. На его место прибыл полковой комиссар Дзарагазов, о котором я не знал ничего, кроме фамилии. Начальником же политотдела корпуса был старший батальонный комиссар, который за длительное время нахождения в тылу немецких войск только раз вызвал к себе на совещание. Это было в апреле, в распутицу. Мы находились в селе Самыкино на берегу реки Вязьмы. Чтобы попасть в штаб корпуса, надо было перейти черев реку. Я взял с собой незаменимого Крылова. С автоматами за спиной, перекинув через закраины реки доски, мы перешли реку, залитую талой водой, и по снежной кашице прошли более 15 километров. Мы прибыли без опоздания, но начальник политотдела сказал, что совещание уже проведено, и рассказал, что надо сделать по проведению подписи на заем 1942 года. Это же самое он мне накануне передал по телефону. Я сказал, что для такого не надо было вызывать, я понял это по телефону и все сделаю. О делах в дивизии он разговаривать не стал, и мы с Крыловым через десять минут зашагали обратно.

Из Изъялова мы скоро перебрались в Митино и стояли здесь до наступления весенних дней. Штаб корпуса расположился в деревне Степаньково. Сюда каждую ночь прилетал У-2 и привозил продукты и почту, боеприпасы и вооружение. Немецкий бронепоезде линии железной дороги Семлево—Издежково доставал своими снарядами до Митина, и днем хождение по деревне было очень ограниченно, а езда на лошадях запрещалась. Снаряды с бронепоезда летели к нам на пределе дальности стрельбы и иногда давали рикошеты. Как-то мы с Захаровым попали под обстрел: снаряды пролетали над нами, ударялись о землю, снова взлетали, не разрываясь, и падали на глубокий снег.

Почти ежедневно я выезжал в части, добираясь до расположения передовых постов — боевого охранения. Ездил с Крыловым и брал с собой инструктора политотдела или кого-либо из группы сержантов. В Митине располагался и наш медсанбат. Периодически я навещал его: беседовал с ранеными, персоналом. Однажды мне передали, что со мной лично желает поговорить один больной. Я пришел и присел около изможденного бойца. Он бежал из лагеря военнопленных из Вязьмы и рассказал, что там бывший политрук Луц ходит по лагерю с нагайкой и издевается над нашими бойцами. Я спросил, а знал ли он Луца, — он ответил, что знает его хорошо. До побега из плена он никому не говорил о Луце и здесь молчал, пока не узнал, что тут есть политотдел. Все эти факты я сообщил в политотдел корпуса.

Примерно в эти же дни с политруком Лукьяненко мы ехали в полк ночью в расположение боевого охранения. Нам оставалось метров 60, когда мы услышали шум схватки. Вскоре мы увидели, как трое вооруженных карабинами бойцов ведут одного. Увидев меня, они доложили, что задержали политрука, который пытался перейти к немцам. Задержанного ввели в штаб полка — это был немолодой, лет под сорок человек, который был политруком эскадрона еще до войны. Он отдал мне партбилет и заявил: «Работаю на немцев несколько лет, советскую власть ненавижу. По национальности я ассир! Можете меня расстрелять, но я ничего не скажу вам». Мы передали его в особый отдел...

В январские дни, когда корпус приближался к автошоссе Москва—Минск, в наш тыл был сброшен авиадесант. Погода не благоприятствовала высадке, и к нам попало мало десантников, часть их опустилась около деревень, занятых немцами, и погибла в боях, а часть соединилась с корпусными подразделениями. К нам из десантников попал политрук Чемоданов. Он был сильно обморожен, и мы оставили его в политотделе. Сомнений, что он наш человек, ни у кого не было. Из беседы с ним выяснил, что он сибиряк, и теперь у нас стало трое сибиряков: Захаров, Высотин и Чемоданов.

Жили мы в политотделе дружно, а вечерами пели песни. В бою под Андреевском бойцы 18-го кавполка захватили у немцев полный аккордеон, и многие гармонисты играли на нем. Из политотдела корпуса к нам в Митино пришел инструктор политотдела, чтобы забрать его, но комиссар полка Терещенков оформил аккордеон как награду одному из эскадронов, а на самом инструменте сделали дарственную надпись, — и он, обиженный, ушел. Но инструктор высматривал не только музыкальные инструменты, но и пополнение для политотдела. Последовал приказ отправить в распоряжение политотдела нашего секретаря Дмитренко. Против выдвижения его на политработу у меня претензий не было: я готовил его на должность инструктора политотдела по партийному учету. Дмитренко быстро пошел в гору, после расформирования корпуса он попал в отделение партучета ПУ Калининского фронта и весной 1943 был уже его начальником и имел звание майора. Секретарем политотдела вместо него стал сержант Вдовкин.

В зоне действий корпуса было немало окруженцев, осевших кто в зятьях, кто в работниках. Мы пробовали пополняться за счет этих лиц. Терещенков так и называл их «зятьями»; мне пришлось видеть, как он вел их в атаку: «Зятья! За Родину, за Сталина, вперед!» «Зятья» бежали, ложились в снег, снова поднимались, и если бой затягивался до темноты, то «зятья» исчезали. Терещенков докладывал: «Задача выполнена, столько-то раненых, убитых нет, потеряли столько-то «зятьев», исчезнувших из полка». Потом «зятьев» снова искали по домам у молодух и строго предупреждали их, что они будут осуждены как дезертиры, если исчезнут из полков. Вместе с тем лица из «окруженцев» были и среди начальствующего состава дивизии. Мне запомнился военинженер 1-го ранга Ноженко, скромный, трудолюбивый, исполнительный человек. Осенью 1941 года он воевал на Западном фронте. Отстав от своих войск, он укрылся в блиндаже, завалив вход хворостом, и в полной темноте в одиночку жил голодный несколько дней, слыша голоса немецких солдат. Потом, когда все стихло, он выполз из блиндажа и встретил наших бойцов, ищущих пищу. Под копнами сена и неубранного хлеба они ловили мышей и жарили их на шомполе как шашлык, спасаясь от голода. Зимой Ноженко был зачислен в нашу дивизию, в летнем окружении он пропал без вести.